Экспромт, разумеется. Ведущий не понимал, что случилось, но видел, что Дэнни играет, а оркестр молчит. Логично было предположить, что неисправен оркестр, а не пианино.

На самом деле, — сообразил Дэнни, — все наоборот. Робот-пианист управлял оркестром. Он в самом деле отличался от всех: он координировал действия других роботов, задавал им ритм и цель. Дэнни, даже если превосходил его искусством, этой роли исполнить не мог. Он был человеком, а не машиной, его мозг на электроном уровне не действовал.

Дэнни бросил взгляд за кулисы. Теперь, что он ни делай, все пропало. Там, невидимый для ведущего и зрителей, стоял, свесив разбитые руки, робот-пианист. И рядом с ним — шестеро членов психкоманды.

Зал беспокойно, недоуменно шумел. Казалось бы, яблоку негде упасть, но нашлось место для людей, которые, тихо скользнув в двери, встали перед ними на страже. Вероятно, они были при оружии.

Дэнни отвернулся к пианино. Они пришли послушать старинную мелодию? Они ее услышат. «Беги как птица в горы». Это был похоронный марш Нового Орлеана — вполне подходящий выбор. Сегодня он умрет как музыкант.

Первые ноты медленно стекли с его пальцев. Музыка пролежала под землей триста лет, и осталась хорошей музыкой. Не заслушанной, не затертой.

После первых аккордов зал затих. Сами того не зная, они внимали человеческой музыке.

Замкнулось звуковое реле, вступило метапиано. Его сделал Дэнни, и в сравнении с пианино оно было как пианино в сравнении с клавикордом. Одинокий инструмент затмил бы целый оркестр. Резонатор обычного пианино был для него мал. Для метапиано резонатором стал весь зал, и воздух в нем вибрировал. Дэнни никогда еще не использовал инструмент в полную силу. Сейчас пришло его время — терять было нечего.

Закончив новоорлеанский марш, Дэнни перешел к музыке, написанной под инструмент. К своим сочинениям, сохраненным в памяти, потому что записывать было опасно: как бы кто не узнал, что он пишет музыку. Сегодня зал принадлежал ему, и он решил показать им все, что до сих пор скрывал. Растерянные техники не догадались прервать радиотрансляцию.

Он играл для них невообразимые гармонические сочетания: не только не слыханные доселе, но и неслышимые ухом. Обертоны накладывались на обертоны, уходя в частоты, не воспринимавшиеся человеческим слухом. Возможно, их не услышали бы даже собаки и летучие мыши, но что до того. И не важно, что люди не слышали этих звуков — они звучали и влияли на слушателей.

Он дотянулся до нервных окончаний слушателей — до нервов, которые не имели отношения к слуховому восприятию. Зал слышал шелест кометных хвостов и содрогался от распада атомных ядер. От великого к малому и обратно, музыка Дэнни открывала им вселенную. Экскурсия бесплатна, мы просим только вашего внимания!

То был его первый концерт, и, возможно, последний. Когда музыка стихла, он склонился на метапиано — замолчав, инструмент вновь обернулся обычным пианино.

Зал замер: ни звука, ни шороха. Дэнни ждал отклика — отклика не было. Оставалось только надеяться, что им понравилось.

Он обреченно склонил голову. А когда выпрямился, слушатели так и не двинулись с места, но у ограждения стоял робот-пианист.

— Их можно заменить, — шепнул он, приподняв свои разбитые руки.

А потом заговорил громче, так, чтобы слышали все.

— Я ничего не знаю о музыке. Ты научишь меня?

Зал словно ждал этих слов: аплодисменты взмыли волной, накатывали снова и снова. Они захлестнули Дэнни, и тот поднялся на подгибающихся ногах.

Гром рукоплесканий все нарастал, и самые стены готовы были рухнуть от этого грома. И в нем прорезались человеческие голоса, выкликавшие давно забытое и возродившееся сегодня слово: Браво! Браво!

Улыбка тронула застывшие черты Дэнни. Ему вдруг стало спокойно. Он обернулся туда, где одобрительно кивал робот-пианист. Рядом с ним стояла психкомнада. Лица людей больше не были суровыми. Они выражали восторг и… Дэнни почудились на них улыбки.

Он вновь обратился к гремящему овациями залу.

И скромно раскланялся…

ВЕЛИКИЙ ПРЕДОК

В состоянии покоя ленточник Тафетта напоминал причудливый бант на подарочной коробке. Четыре плоские ноги растопырены и свернуты в петли, концы подвернуты под широкое плоское туловище, изображающее узел. И шея, тоже плоская, выгибается петлей. Единственное утолщение — голова, коронованная дюжиной длинных узких ленточек.

Тафетта заскрежетал головными щупальцами, на удивление удачно имитируя речь.

— Да, я слышал эту легенду.

— Это не просто легенда, — возразил биолог Сэм Халден. Он был готов к такому отклику: негуманоиды склонны видеть в собранных людьми фактах не более чем устоявшиеся предрассудки. — Существует более сотни человеческих видов, и каждый отсчитывает свое происхождение от одной из множества планет, широко разбросанных по вселенной. До выхода в космос между ними не было никакой связи — и тем не менее расы каждой из этих планет способны скрещиваться минимум с десятью другими! Это уже не легенда — это, черт побери, много больше!