Читаем Он – Форс полностью

– Не вздумай… – Вот теперь отец вспыхнул по-настоящему. Побагровел, сжал зубы. – Не вздумай обращаться к НЕМУ! Чтобы я вообще больше о нем не слышал!

Снова «Стой в углу, Вилора, пока не одумаешься». Только мне уже не шесть.

Глаза от гнева белые – никогда таких у него раньше не видела.

– Прости.

Наверное, он меня не слышал.

– Идешь к нему? Тогда убирайся! Убирайся и не возвращайся, потому что ты… – предатель!

Он всадил нож в сердце мне, я ему.

Ни одного победителя, одни жертвы.

Когда мир рушится, он уже не складывается обратно прежним – я это знала точно. Один раз он рухнул, когда в наш дом пришла Маргарита – рухнул лично для меня. Второй раз, когда ее забрали, и тогда мир рухнул для отца. Для меня рикошетом.

Шагая под дождем, я уже не искала Форса, я больше никого не искала. Мой телефон отключился от влаги; я уже не пряталась от камер, не накидывала на сырые волосы капюшон. Я просто хотела куда-нибудь уйти – на край мира, например. Туда, где меня никто не знает, где можно зайти в бар, просто выпить. И ничего не бояться.

Я прошла две улицы до того, как рядом со мной, с визгом шин, остановился черный автомобиль.

Машина Форстона.

Как долго я этого хотела, глаза стерла в поисках «той самой» среди других черных автомобилей. А теперь смотрела и при мысли о том, что придется сесть внутрь, слабели колени.

Шаг вперед. Я открыла пассажирскую дверцу.

(Samuel Kim Music – ARCANE Goodbye CINEMATIC COVER)

В салоне пахло, как прежде; работала печка и дворники – редко.

Водитель на меня не смотрел. А я смотрела на него и не могла оторвать взгляд – знакомый профиль. Выточенный, жесткий. Крейден. Родной запах, безумное желание прижаться, потеряться в теплых объятьях, но бетонная стена между нами. Вчерашний день разделил наши материки, возвел невидимую преграду.

В мою сторону не поворачивались, и от этого ныло сердце.

– Ты искала меня.

Он смотрел, как работают щетки, сметая со стекла в сторону струйки воды.

– Да.

Почему я раньше не замечала того, каким большим, крепким, каким красивым он смотрится за рулем? Почему не успела налюбоваться этими мощными ногами, плечами, на которых трещит куртка. И три точки на шее – тату с обратной от меня стороны.

– Зачем?

– У меня… проблемы. Мне нужна помощь.

Мы сидели рядом, и между нами километры. И чужая тишина. Слишком долгая… Неужели он думает, что предлог я придумала? Но ведь нет.

– Мне действительно нужна помощь, – повторила я тихо, ощущая, как разъезжаются в сторону детали моего и без того расколотого мира.

– Мы не имеем права вмешиваться в действия людей и решать проблемы любого индивида, если эти проблемы прямо или косвенно не ведут к мировой катастрофе любого порядка. – По мне мазнули взглядом без эмоций. – Твои не ведут.

Мои не ведут. Да.

Я отчего-то ощутила себя мошкой. Самой никчемной мошкой на свете, которая и проблем-то в жизни не видела, не то, что могла их для кого-то создать. А то, что мои крылья залипли в испачканной жвачке, – это исключительно мои личные проблемы. Великие «уравнители» таких не касаются.

– Да, конечно, – отозвалась тихо и с саднящим сердцем потянулась к дверной ручке.

О чем я думала? Что он бросится мне на помощь? Выйти наружу я собиралась с пониманием, что в моей жизни не осталось ни отца, ни Форстона. Одна пустота.

– Замри.

Жесткий приказ. Мне в этот момент было так плохо, что я тормозила – просто убрала руку с дверной ручки, просто вернула ее на колено. Я слишком хорошо знала этот тон, знала, когда спорить нельзя.

– Повтори за мной слово в слово, – прохладно продолжил Крейден. – Я, Вилора Эштон, прошу Девентора нулевого порядка оказать мне помощь и содействие в решении моих личных проблем.

«Моих личных…» Вчера утром они были «нашими». Все проходит, наверное.

Я слушала его слова, и почему-то вспоминалось то чувство, когда я стояла с завязанными запястьями на коленях – мы играли в «рабыню». И дистанция между нами тогда, даже в самый неприятный момент, была гораздо меньше, чем теперь. Сейчас на моих руках нет пояса от халата, но голова Крейдена уходит к облакам, в то время как я, жалкий человек, должна верно формулировать обращение к богу.

– Это что-то изменит?

– Да.

Наверное, у них есть закон, когда человек все-таки может о чем-то попросить. Наверное, если я произнесу озвученную фразу, это сколько-то развяжет Форстону руки. Вот только унизительно. А какой выбор? Промолчать, выйти на улицу, в очередной раз столкнуться с Акулами, которые, возможно, уволокут меня в свои подвалы для пыток? Отбивать бейсбольной битой бутылки с зажигательной смесью, которые полетят в наш дом после того, как убийца отдаст фотографии телевизионщикам? Сколько я продержусь?

Мои губы ощущались сухими, как древний пергамент. Но они разомкнулись для фразы: – Я… Вилора Эштон… прошу Девентора нулевого порядка…

Я сказала все, как он хотел, ничего, кроме сосущей пустоты, не испытывая. Теперь я на него не смотрела, на меня смотрел он. Как тогда из кресла, когда я коленями на ковре, и мне нельзя поднять глаза.