– Как вы туда устроились?

– Должен пояснить, – с расстановкой ответил Куили, – что являюсь сотрудником Всемирной медицинской ассоциации. Меня пригласили в Англию в качестве специалиста по проведению экспертизы душевных заболеваний для разбирательства дел, в которых необходимо участие психиатра.

– То, что вы собираетесь нам сообщить, является частью вашего доклада Британской медицинской ассоциации, который уже был там прочитан и всецело одобрен?

– Да.

– Вы были знакомы с покойным, Эйвори Хьюмом?

– Был.

– Пытался ли его шантажировать капитан Реджинальд Ансвелл?

– Насколько я знаю, да.

– Да. Теперь расскажите, что вам известно об этом деле.

– В пятницу, третьего января этого года…

Первые же слова свидетеля потонули в гуле многих голосов, включая и шепот Эвелин. Перед нами стоял человек, в надежности которого сомневаться было невозможно. С кровожадной неторопливостью на этом процессе Г. М. кромсал пункты обвинения на мелкие кусочки. Он позволял им вести перекрестные допросы сколько вздумается и не считал нужным повторно допрашивать свидетелей. Не спеша, косолапой походкой, он продвигался к своей цели. В моей голове вновь зазвучали слова той песенки, которую цитировал Г. М., – теперь они казались мне скорее формулой, чем припевом: «Сначала найти, потом отследить, потом поутру уничтожить».

– В пятницу, третьего января этого года…

<p>Глава тринадцатая</p><p>Штемпельная подушечка – ключ ко всему делу</p>

Сенсационные показания Куили надолго задержали утреннее заседание – лишь в два часа дня мы с Эвелин и Г. М. устроились наконец в кабинете на втором этаже таверны «Голова Мильтона», что на Вуд-стрит, чтобы спокойно пообедать. Почти все обстоятельства дела Ансвелла были нам известны, однако кое-что по-прежнему оставалось неясным. Г. М. сердито оттолкнул тарелку и устроился в кресле у камина, похожий в его свете на китайского божка с косо торчащей изо рта сигарой.

– Ну что, тугодумы, теперь вам все понятно?

– Не совсем. Мы не понимаем, каким образом одно здесь связано с другим. И пожалуйста, объясните, как, во имя всего святого, вам удалось выйти на доктора Куили?

– Сидя в кресле и размышляя. Знаете, почему я вообще взялся за это дело?

– Конечно, – честно ответила Эвелин. – К вам пришла молодая девушка и начала плакать; а вы любите, когда юным созданиям хорошо и весело.

– Я так и думал, – проговорил Г. М. с достоинством. – Гори все огнем, повсюду я вижу одну неблагодарность! Вот, значит, какого вы мнения о сильном, молчаливом мужчине, который… А, ладно! Теперь послушайте, что я скажу. – Судя по тону, он был настроен весьма решительно, так что мы навострили уши. – Мне нравится выступать в роли Укротителя Строптивости. Вы уже слыхали, и не раз, как я рассуждал о всеобщей строптивости нашего мира, и думали: старик лишь выпускает пары. Однако я говорил вполне серьезно. В обычных обстоятельствах эта строптивость кажется забавной. Даже вне себя от злости мы тайком удивляемся тому, как она устроена: спеша на важную встречу, мы обязательно опаздываем на поезд или, пригласив девушку на ужин, выясняем, что забыли дома бумажник. Однако не приходило ли вам в голову, что то же самое происходит и в более крупных масштабах? Попытайтесь взглянуть на свое прошлое под этим углом – сколько важных событий в вашей жизни произошло не по причине злых или добрых поступков, а из-за нечестивой, проклятой строптивости этого мира?

Я смотрел на него с любопытством. Он яростно дымил сигарой и, очевидно, испытывал облегчение, которое и стало причиной этого необычайного многословия. Его главный свидетель положил сэра Уолтера Шторма на обе лопатки – острый ум генерального прокурора не придумал ни одного возражения против показаний Куили.

– Надеюсь, вы не собираетесь основать новую религию? – спросил я. – Если вы всерьез полагаете, что мироздание плетет интриги ради того, чтобы отвесить человеку божественный пинок под зад, то вам лишь остается переехать в Дорсет и начать писать романы[24].

– Об этом я и говорю, – ответил Г. М., глядя на меня с мрачным весельем. – По-вашему, единственное проявление строптивости – это посадить вас в лужу. Помните, как в греческих трагедиях: если уж боги кого невзлюбили, то у бедняги не остается ни малейшего шанса. Так и хочется крикнуть: «Эй, играйте честно! Отвесьте ему пару затрещин, раз так надо, но соблюдайте правила игры: если бедолага вышел из дому в лондонский туман, нельзя отправлять его обратно с солнечным ударом». Нет, сынок. Вот как это работает: одно лечит, другое калечит. Строптивость мира загнала Ансвелла в ловушку, и она же указала мне способ его спасти. Штука в том, что такое невозможно объяснить с помощью логики, хотя Уолтер Шторм и старается. Можете называть это как угодно: судьбой, Городом Души[25], гибкостью неписаных правил – речь будет идти все о той же строптивости.