Читаем Одноглазые валеты полностью

Он ожидал, что Леттем сразу же начнет протестовать, по принципам основной защиты, просто чтобы сбить ритм его вопросов, даже – а скорее, именно поэтому – хотя он не знал, к чему тот ведет.

– Значит, вы говорите, что теперь являетесь более подходящим родителем, потому что вы богаче? Вы имеете в виду, что богатые люди становятся лучшими родителями, чем бедные?

Вот это задело Леттема. Он прямо подпрыгнул и выкрикнул свой протест. Коноуэр пришлось стукнуть своим молотком, чтобы призвать его к порядку. Она поддержит его протест, можно не сомневаться. Но он уже заметил вспышку в ее взгляде. Это было очко в его пользу. Насел на ее либеральное чувство вины своим привычным изящным ударом.

Боже, я иногда ненавижу самого себя.

После перерыва на обед Преториус спросил:

– Вы когда-нибудь принимали запрещенные наркотики, миссис Гудинг?

– Да. – Она отвечала прямолинейно, глядя ему в глаза, не пытаясь ускользнуть от этого утверждения, которое он мог доказать – она это знала. – Давным-давно. Все их пробовали. – Легкая улыбка. – Тогда мы были не слишком умны.

Неплохо.

– Вы когда-нибудь пробовали ЛСД-25?

Пауза, затем:

– Да.

– Вы часто его употребляли?

– Зависит от вашего определения частоты.

– Доверюсь вашему суждению, миссис Гудинг.

Она опустила взгляд.

– Это были шестидесятые. Все так делали. Мы экспериментировали, пытались освободить свое сознание и свои тела.

– Вы когда-либо задумывались о том, какие генетические повреждения могут повлечь за собой подобные эксперименты? – И тут же продолжил: – Вы задумывались о благополучии ваших будущих детей, миссис Гудинг?

Зал заседаний снова загудел.

После того как Коноуэр объявила перерыв, Марк остался ждать Преториуса в этом жутком кресле, специально созданном для удобства большинства, а не отдельных людей. Марк будто подпрыгивал на месте. Он выглядел так, словно его уши были из железа, и теперь их засунули в микроволновку.

– Что это была за хрень? – прошипел он Преториусу. – Никто не доказал, что кислота относится к тератогенам[66]. Не так, как, типа, алкоголь.

– Дело не в алкоголе. Этот наркотик пока еще заново не запретили, по крайней мере, в утренних газетах ничего об этом не было. Леттем хочет сделать сенсацию из наркотиков. Вот мы и дадим ему наркотики – еще какие.

Какое-то время Марк лишь бормотал в ответ что-то гневное.

– А к-как же быть с правдой? – наконец сумел произнести он.

– Правда. – Преториус засмеялся – низким, угрюмым смехом. – Ты в зале суда, сынок. Правда для нас не проблема. – Он вздохнул и присел. – Ни за что не верь, что времена судебного поединка прошли. Судебный процесс – все та же дуэль. Просто победители стали умнее и переписали правила. Теперь мы сражаемся с помощью повесток и прецедентов, а не жезлов, и рискуем не своими жизнями, а деньгами клиента. Или его жизнью, или свободой. – Он сложил обе руки на набалдашнике своей трости в виде горгульи. – Тебе не нравится то, что я делаю. Мне тоже это не нравится, сынок. Но я серьезно воспринимаю свою роль в качестве твоего победителя. Если мне придется барахтаться в дерьме, чтобы выиграть твое дело, я пойду на это.

Это времена охоты на ведьм. Ты хочешь бросить вызов этому основному факту, черт возьми, да и я тоже. Но если я сделаю только это, ты потеряешь свою дочь. Именно поэтому система так и называется, Марк. Потому что, как бы тебе этого ни хотелось, так все и работает. Брось ей неприкрытый вызов, и она пережует тебя, а затем выплюнет.

На тот вечер, пятницу, у Марка и Кимберли была назначена встреча. Она не пришла. Он не удивился. Он ее даже не винил. Из-за отношения Преториуса к Кимберли он чувствовал себя грязным, пристыженным.

Но что еще хуже, подсказывал его разум, – Марк его не остановил.

Депрессия и чувство вины в субботний день – это слишком. Марк рано закрыл «Центр здоровья». Он должен был кое-что сделать. Разобраться с голосами в его голове.

Невысокий мужчина в одной красной кроссовке стоял на заграждении крыши и с высоты десятка этажей смотрел на пробки Джокертауна – жуткие, будто в стране Третьего мира. На нем был красный спортивный костюм и оранжевая футболка. Его лицо было вытянутым, словно у лисы, нос – заостренным и крупным, а брови изогнулись, будто дополняя презрительную усмешку. Зловонный ветер развевал его огненно-рыжие волосы.

Он вытянул руку вперед. Из кончика указательного пальца вырвался поток пламени. Он превратился в шар, перескочил с одного пальца на другой. Он поднял руку ладонью вверх. Огонь разросся до размеров бейсбольного мяча, равномерно устроился в ладони. Какое-то время он просто горел у него в руке, бледный на фоне солнца, а он просто смотрел на него, как зачарованный. Затем с рокотом он превратился в огненный фонтан, струями бьющий из его ладони.

Он смотрел, как пламя рассеивается. Затем сделал глубокий вдох, выдохнул, криво усмехнувшись.