Читаем Очень холодные люди полностью

Меня не заставляли идти в школу, если тошнит или понос, не заставляли ходить на соревнования по легкой атлетике, если не убедить маму, что я правда хочу пойти. «Ты точно этого хочешь?» — спрашивала она, и я знала, что ответить. Не заставляли ходить на выступления школьного оркестра. Да и на пианино тоже – я просто приходила на концерт неподготовленная и делала много ошибок. А прежде чем подойти к пианино, сидела в зале и считала капельки ледяного пота, скользящие вниз от подмышек.

После концерта толпа зрителей вытекала в коридор, где на двух складных столах стоял тазик красного пунша, башенки одноразовых стаканчиков и тарелки с печеньем.

Пунш мамы разливали по очереди. Как-то вечером разливала моя, и, вместо того чтобы налить в стакан в своей руке, а потом передать его жаждущему ребенку, она стала большим половником наливать пунш прямо в стакан, который мальчик держал своей трясущейся ручкой.

Тем вечером пунш окрасил красным не одну манжету. Мама смеялась, и только. Это было так смешно! Там, за столом, она поблескивала и тряслась, как трещотка.

В том году мне дали роль в школьном спектакле.

Дети, которые играли во всех спектаклях и мюзиклах, тоже участвовали, и я восхищалась их уверенностью, которую можно было собрать и сжать в монолог на полминуты, и которая во всякое время окружала их невидимой завесой. Если встать близко, можно почувствовать эту защитную ауру.

Зрительный зал походил на внутренности забитого животного: весь выкрашен в темно-красный и обит бордовым бархатом. После генеральной репетиции исполнитель главной роли произнес воодушевляющую речь в кругу актеров. «Да, пьеса в этом году не самая сильная, – сказал он так, будто мы все об этом говорили, – но мы сделаем все, что в наших силах, и устроим отличное представление». Прежде я не задумывалась о том, что уже давно школа не ставила пьесу хуже этой, но тогда поняла.

В моей первой сцене я стою одна и молча одеваюсь, чтобы пойти на танцы. Застегиваю пуговицы на рубашке и смотрю перед собой в одну точку, как будто в зеркало. На фоне звучит внутренний монолог – его мы записали заранее.

Вторая моя сцена – в толпе на танцах. Одна девочка спрашивает у всех, который час, потому что боится не успеть домой вовремя. Я помню ее голос. Когда она пела, то широко раскрывала рот, и язык у нее расслабленно лежал, упираясь в нижнюю губу.

Я играла робкую и непопулярную девочку. В сцене на танцах на мне была джинсовая юбка и мешковатый белый свитер с вплетенной серебристой нитью. До генеральной репетиции я никогда ни с кем не танцевала медленный танец, но что делать, знала: положила руки мальчику на плечи и позволила ему положить свои мне на талию. Стояли мы как можно дальше друг от друга и в этом положении делали шаг левой, потом правой, туда-сюда. Песня казалась смутно знакомой, но ни назвать ее, ни подпеть я бы не смогла.

Мне провалиться хотелось от стыда за то, что мой первый медленный танец был на этом тупом спектакле, что и мальчику этому я вовсе не нравилась, что он был противный, да еще кто-то подкрался со спины и положил его руку мне прямо на пятую точку. На секунду ладонь осталась там, потом он убрал ее.

Во вступлении к спектаклю прожектор по очереди освещал каждого из двадцати с чем-то персонажей, и каждый из нас произносил реплику. Моя была такая: «У всех есть друзья, а у меня нет».

Прошла пара недель. Я шла из одного кабинета в другой, и девочка у меня за спиной крикнула: «У всех есть друзья, а у меня нет! И это правда!»

Все мы знали про спиритические доски и как играть в «легкий, как перышко», но всем этим хорошо заниматься, если вас больше двух, а той ночью дома у Эмбер были только мы вдвоем.

Я достала свечу, зажгла ее и стала держать низко над тарелкой. Капала воском, чтобы получилась омега. Потом выложила вокруг узора свои камни: гладкий розовый кварц, аметист и гематит. У гематита сверху была трещина.

Я была влюблена в брата Эмбер, но причина была не в нем – причина была в желании, которое разжигало меня изнутри и фиксировалось на любом мальчике вблизи тела. Монро был старше сестры на несколько лет – достаточно, чтобы привезти из Северной Каролины акцент, который останется с ним навсегда, и улыбку до ушей.

Монро никогда не стоял прямо – всегда склонившись на пять-десять градусов вбок, как якорь длинного висячего моста. Из-за этого он казался выше. Монро был достаточно взрослым, чтобы помнить юг, а блестящие золотистые волосы словно хранили его тепло.

Наступит день, и я принесу его жиденький волосок домой и вклею к себе в дневник. Но тогда я просто надеялась, что он появится, увидит мою восковую омегу и впечатлится.

Его комната была выше, на последнем этаже, и он в самом деле появился на запах дыма.