Читаем Очень холодные люди полностью

Было похоже на правду. Кабинеты шестых классов находились в подвале. В том году у всех девочек ногти стали слоиться, как слюда. Мы сковыривали их у себя и друг у друга. Как приятно скользить своим ногтем между слоями другого.

За несколько лет до этого я упала с велосипеда, мама забыла поменять мне повязку, в рану попала инфекция, и пришлось две недели глотать пенициллин каждые шесть часов. Порошок в розовых капсулах был ядовито-зеленого цвета.

После курса антибиотиков по внутренней стороне бедер пошла сыпь. Она проходила и снова начиналась. Крошечные бугорки созревали, нарывали, как мозоли, и чесались. Мама велела присыпать их кукурузным крахмалом. Как-то летом во дворе отец увидел сыпь у меня на бедре и спросил: «А это что?»

Мой педиатр жил и принимал пациентов в узком двухэтажном викторианском доме и всегда спрашивал, часто ли у меня болит голова или живот – и я всегда говорила нет, потому что хотела казаться идеальной.

А потом как-то в примерочной магазина уцененных товаров мама заметила у меня крупную шишку на боку пониже талии. Как будто выросла в тот самый момент, в тесной кабинке, когда мама взглянула на нее и тихо на выдохе выругалась. Я эту шишку раньше не видела.

Мы с мамой поссорились из-за нее. Мама сказала, что нужно удалить, что это уродливо. Размером она была с крупную жемчужину. Сначала операция, потом костыли. Меня увезли в больницу. Ночь перед операцией я провела там, а утром медсестра дала мне какое-то коричневое жидкое мыло и сказала помыть бугорок и кожу вокруг. Бугорок. Прозвучало почти мило. Я легла в кровать, потом проснулась, и шишки-бугорка больше не было, а бок был замотан в белую липкую пленку, от которой кожу отделяли слои бинтов.

Возможно, шишку нужно было удалить, чтобы проанализировать и наверняка убедиться, что она не злокачественная, но мне этого никто не объяснил.

Когда я пошла в школу на костылях, мама велела говорить остальным, что я повредила ногу. Ко мне подошла Коллин Дули – видно было, что группа любопытных выбрала ее подойти и спросить. Я сказала: «Ногу повредила». Овечье лицо Коллин все стояло передо мной в ожидании, что я скажу что-нибудь еще, но говорить было нечего. Кажется, она немного разочаровалась, или испугалась, или ей было жаль. Она попятилась, потом развернулась. Это произошло в подвальном коридоре, рядом с классом, где в старых банках из-под майонеза плавали коровьи глаза. Чувствовался запах формальдегида, просочившегося из-под крышек. Сладкий. Иногда он попадал на ладони.

Пока я ходила на костылях, носить рюкзак до маминой машины я не могла, и Коллин поручили носить его за меня. Она всегда боялась, что опоздает на автобус. Мама никогда не подвозила ее до дома. Или подвозила? Помню только, что Коллин помогала мне и что, когда я перестала ходить с костылями, подарила ей розовый пластиковый шарм для ожерелья, которые мы тогда все носили.

Мы с Коллин сидели рядом, у самой доски. Как-то раз я так разозлилась на нее, что захотела ударить, подумала об этом, а потом ударила. Я ждала, что она ударит в ответ – она ударила, и конфликт был исчерпан.

Пока бок не зажил, мама укрывала меня свежим белым одеялом – прямо до подбородка, – разглаживала его, подворачивала краешек с кружевной оторочкой и приглаживала такую же оторочку на наволочке. Потом она делала шаг назад и смотрела на меня, на аккуратную постель. Говорила тихо, с придыханием: «Ты как невеста».

Вскоре после этого начались приступы мигрени в школе. Начиналось все с мерцающего пятна света. Оно закрывало слово на доске, потом два – и наконец разрасталось на половину видимого мира. После того как максимум был достигнут, пятно начинало уменьшаться с той же скоростью, с которой боль расползалась по другой стороне головы. Границы ее были подвижные, нечеткие, как у воды. Когда боль достигала максимума, меня рвало. После становилось лучше, только спать хотелось.

На уроке английского каждому раздали по размноженному на ротаторе [3] листку с заданиями и словарю – надо было за два урока на скорость найти все ответы. Некоторые я знала и так, без словаря, но меня все равно могли обогнать, и это злило.

На второй день этой олимпиады у меня началась мигрень. Пока боль достигла пика, прошло несколько минут – потом меня вырвало прямо за партой. Удерживая рвоту во рту, я непринужденно подошла к листку на двери, записала свое имя и время выхода и попросилась в туалет. Открыла дверь, закрыла, прошла через коридор к фонтанчику, раскрыла над ним рот и смотрела, как рвота утекает сквозь пять лепестков-дырочек слива.

Прополоскала рот, сплюнула несколько раз, вернулась в кабинет, снова записалась на листке, закончила и взяла первое место.

Как-то я проснулась утром в выходной, а дома никого не было. На кухонном столе лежала записка. Уехали к врачу. Я достала из шкафчика со снеками пачку чипсов и какое-то время стояла и ела их, а потом вернулась наверх и переоделась. Нечасто дом оказывался в моем распоряжении.