Читаем Очень холодные люди полностью

Я представляла, что ко времени, когда Уинифред достаточно подросла, чтобы выйти замуж, деньги у Кэботов почти кончились. Не в ее планах было удаляться в какой-нибудь загородный дом, так что она вышла замуж за мистера Фиша и построила новый дом в городе. Все это произошло в двадцатом веке, но вполне могло случиться и в семнадцатом.

Мистер Фиш, как и весь город, знал, что нужен только для того, чтобы платить за дом и хранить благородный титул своей жены. Может, он даже любил ее, пусть сам был красив, а у нее – широкие бедра и невыразительное лицо суровой женщины, которой имя заменяет красоту. Возможно, лицо у нее к тому времени и зарумянилось: она проводила много времени на улице. Краситься женщина вроде Уинифред никогда бы не стала.

Сыновья родились, выросли и разъехались, потом умер муж, а Уинифред все жила в этом доме, пока и сама в конце концов не умерла. Месяцами дом стоял пустым, и последние вздохи Уинифред вылетали в сквозящие окна. Потом, в середине седьмого класса, нас с родителями пригласили внутрь.

Волосы женщины-риелтора висели у лица ушами спаниеля, и плоть ее раздувала тоненькое платьишко. Она быстро двигалась, наклонялась ниже, чем нужно было, и хохотала театрально, словно лаяла.

Она стояла слишком близко к отцу и сверкала ему своими потемневшими от вина зубами.

Мама сказала, что поняла, почему мне не нравится этот риелтор. «Она не нравится Рути, потому что хочет забрать наш старый дом», – сказала она, глупо улыбаясь. Мне было тринадцать.

Отец обнял маму, а она завизжала, как ребенок, сморщила лицо и попыталась вырваться.

Я ушла спать, и слышала, как родители разговаривают внизу – они так никогда и не поняли, как звук расходится по дому. Отец сказал: «Я не стану связываться ни с кем, кроме своей жены». Мне в любом случае было все равно. Риелтор думала, что мама тупая, а мама думала, что я тупая. Мне кажется, она вообще думала, что выдумала меня.

Дом продавали дешево: возможно, потому что Уинифред в нем умерла, и семье хотелось скорее от него избавиться. Родители продали наш старый дом в три раза дороже того, что осталось выплатить по ипотеке, и вдруг мы больше не были нищими должниками.

И не только это: наш новый дом располагался в одном из лучших районов города и принадлежал однажды знатной даме. Она построила этот дом, жила в нем восемьдесят лет, вырастила двух сыновей и умерла в гостиной – настолько полно я ее представила, что она ожила. Не как в доме с привидениями, но Уинифред все равно была там, с нами.

Снаружи из-за маленьких окон на втором этаже казалось, что дом щурится. Я ненавидела этот дом с его поросячьими глазками и низким лбом. Он и близко не был похож на длинные белые лица тех, кто жил в этом месте сотни лет назад. Он был похож на нас.

От тротуара лужайку перед домом отделяла каменная стенка высотой меньше полуметра. Мама рявкала на детей, которые по ней ходили. Говорила, что волнуется, что они упадут и ушибутся, но на самом деле просто охраняла территорию – как животное.

Пока грузчики перетаскивали наши вещи, я ходила по пустым комнатам в поисках следов Уинифред. В каждой комнате на стенах висели небольшие оловянные светильники. На крыльце с потолка свисал старый корабельный фонарь.

На третьем этаже была спальня со светло-зеленым ковром, уборная и дверца на чердак на щеколде. На чердаке под потолком болталась цепочка – я дернула за нее, и зажглась голая лампочка.

Чердак был большой, почти пустой, под скатной крышей. По полу были разбросаны брендированные коробки и пакеты с названиями дорогих магазинов. Я ощупала голые брусья, нашла свернутые фотонегативы размером с открытки и рассмотрела на свет. Там были женщина и мужчина рядом с высоким деревом. Одежда выглядела старинной. На одном из снимков они стоят, крепко обнявшись. Может, это Уинифред с мужем, может, ее родители, может, вообще кто угодно.

Третий этаж казался тайным, дополнительным пространством, а чердак – самой тайной его частью. Но в стене чердака была еще дверца, совсем маленькая, которая вела в низкий-низкий технический лаз. Я пригнулась и заползла внутрь, оставив дверь открытой для света.

В длину лаз доходил до середины дома. Наружная стена была обита розовой теплоизоляцией, на полу валялись старые деревянные щепочки. Лежал толстый слой пыли. На середине лаза я нашла небольшую стопку одежды: брюки, мужское белье и рубашка. Все в красно-коричневых пятнах.

На ощупь одежда была как зеленая губка для цветов, которая рассыпается под пальцами. Я отнесла вещи вниз и показала маме. Кровь, сказала она. Пару секунд разглядывала их в немом изумлении. А потом выкинула.

Уже через пару лет она начала сомневаться, что это было, а потом и вовсе стала все отрицать: отрицать, что сказала «кровь», что вообще видела вещи. Наверняка я просто выдумала. В конце концов, для нее я тогда была просто ребенком.