Читаем Очень холодные люди полностью

Часть учебного года с нами в школу ходила племянница Эмбер. Знакомясь с Би, она уточнила: «Мне все еще тринадцать. Знаю, выгляжу старше». – И по интонации было понятно: она слышала эти слова так много раз и от стольких мужчин, что они стали такой же неотъемлемой ее частью, как имя. Помню, когда она это сказала, на земле лежало много каштанов.

Эмбер приходилось ездить в школу даже больной. Зимой, когда сугробы росли, таяли и снова росли, Эмбер смотрела на меня преданными, внимательными глазами. Когда она отхаркивала сгусток ярко-зеленой слизи, я видела его у нее за зубами. Она ждала, пока я закончу говорить, чтобы отвернуться и сплюнуть в снег. Плевок пробивал ажурную ледяную корочку, как пушечное ядро.

По утрам Эмбер и ее племянница курили ментоловые сигареты. Уроки в средней школе начинались раньше, чем в начальной, и нам приходилось садиться на автобус в семь двадцать, когда еще было темно. Племянница не доверяла никому, кроме Эмбер, и они стояли в стороне, в паре метров от нас. Девочка оскалилась: «Не смотри на меня так». А я ответила: «Я буду смотреть на тебя так, как захочу». Сказала это папиным голосом. Би предложила дойти до остановки, которая была ближе к началу маршрута, и мы пошли. Автобус шел целую вечность. Этот автобус единственный сначала выезжал за город, а потом вез нас до школы. Уставали все.

Коридоры в школе были широкие, темно-серые, обветшалые, но до блеска натертые. Пол изгибался навстречу стенам, подобно аркам акведука. Все блестело, кишело движущимися телами, было темно. Громкие голоса отзывались эхом и наслаивались друг на друга.

А потом одно тело врезалось в другое, врезалось прямо в меня, так что зубы вонзились в губу, и я зажала рот рукой.

Потом я поплыла по коридору, кровь – следом. Подошел учитель латинского, полурослик с глазами-блюдцами. Все хорошо?

Он носил толстые очки и облегающую одежду, которая обтягивала его коренастое тело, а жил с пожилой мамой в бывшем каретнике за школой.

Я хотела записаться на латинский, но не могла. В школе нужно быть как все. Никто не должен был узнать, что для меня важно. Это как ехать куда-нибудь за городом. Когда проехал по одной трассе шестьдесят километров, не получится соврать, где был и куда едешь.

В столовой Би сидела за столом с девочками и мальчиками. Все по парочкам, и как будто без конца обменивались партнерами. Я знала, кто с кем встречается, хотя ни с кем из них ни разу не говорила. Наблюдала в коридоре, слушала.

Я сидела за столом с девочками из моей начальной школы, пока однажды они не отсели за другой, стоило мне присоединиться. «Здесь места не хватит», – сказали они, когда я пересела следом. Это повторялось изо дня в день, пока я не сдалась и не села за пустой стол. Вскоре показалась Чарли с подносом. Она села напротив меня.

Был в столовой один стол, за которым были рады любой. Там сидели девочки из коррекционных классов и те, над которыми издевались, – их особенность обычно была очевидна: прыщи, родимые пятна, спинной корсет, недоразвитые или слишком развитые тела. Я смотрела на них, как сидят кротко за одним столом, и ненавидела за то, что смирились. Они тихо переговаривались и, кажется, были благодарны за то, что есть друг у друга. К ним я никогда не садилась.

В том году Чарли сделала на уроке труда сундук из глины. Она покрыла его глазурью трех разных цветов. Когда закончила, забралась на крышу школы и сбросила на землю – разбился вдребезги.

От остановки после школы я шла домой пешком. Когда заворачивала на нашу улицу, видела маму, стоящую у окна. Иногда она корчила рожу, выпячивая губы. Я носила брекеты, и она хотела, чтобы я знала: зря стараюсь, все равно все видят, что губы не смыкаются. Чтобы знала, что уродина. Она готовила меня к жизни в этом мире.

Утром я выплевывала кукурузные хлопья в бумажную салфетку, комкала ее и клала в карман, чтобы выбросить в школе. Помню, что боялась выбрасывать еду дома, но еще помню, как по будням поднималась к маме попрощаться – то есть ела я с виноватым видом, скорее всего, одна. Мама хрипела в ответ, не поднимаясь с кровати. За ночь дыхание и кишечные газы родителей накапливались в комнате, и утром там воняло.

Я не могла заставить себя проглотить еду, по утрам было хуже всего. Когда мы обедали или ужинали с родителями, особенно в их любимых пивных, я еще могла съесть кусочек, забрав ломтик жареного картофеля у них с тарелок. Со своей я есть не могла – словно давилась. Стоило маме заметить, что я ем, она сгребала часть еды со своей тарелки в мою – и все тут же становилось несъедобным.