Читаем Обрушившая мир (СИ) полностью

Стоя напротив архистратига с обнаженным мечом, я не думаю. Вот вообще — все мысли напрочь выметает бьющий в глаза яркий свет, зло щерящийся на мои черные крылья. Итак, впереди моя погибель, а я смеюсь в голос, срывая связки. Нет, не моя погибель — в лучшем случае она наша.

— Твоя неудавшаяся революция будет позором всех трех миров, — снисходительно говорит Михаил, поднимая копье высоко над головой — не чтобы бросить, но чтобы оно плавно перетекло в форму изящного, поющего клинка, нацеленного прямо на меня.

Gladio Domini, меч Господень. Мне с ним не тягаться: в нем больше святости, чем во всех убитых мной ангелах, я могу лишь попытаться не умереть в первую же секунду нашего поединка. Собраться, не сдаваться, не отступать ни на шаг — вроде бы все просто. На словах.

Тело инстинктивно принимает боевую стойку, вбитую мне в юности, — боевую стойку ангелов. Светлые глаза Михаила чуть щурятся — он то ли зол, то ли просто выбирает наиболее легкий способ, которым меня можно прихлопнуть: одним ударом, как надоедливое насекомое. В ответ я демонстрирую острые клыки и делаю несколько движений кистью — меч сливается в единое вращающееся колесо.

Где-то позади меня отплевывается кровью Габриэль, с трудом поднимаясь и облокачиваясь на неровный обломок. Еще дальше гремит бой, умирают ангелы и демоны, и там Люцифер — тот, ради кого я стою здесь, сдерживая архангела до прибытия кого-то, кто сможет его остановить.

Он нападает неожиданно, бросается вперед всем телом, тактикой напоминая какую-нибудь обезумевшую бестию. Я понимаю его: что-то похожее я испытывала, когда на меня бросался Тэал — парнишка, который и близко не стоял к моему уровню фехтования.

Как и демоненок, я оказываюсь вертлявой. Очень.

Меч опускается туда, где я была секунду назад, впивается не в тело, а в камень, но Михаил не произносит ни звука, просто разворачивается и смотрит на меня спокойно, вызывая этим неприятную дрожь в основании крыльев. Он держит тяжелый, смертоубийственный меч одной рукой, не прилагая к этому никаких усилий. На секунду я вижу свое перекошенное отражение на зеркале клинка — там нет ни капли ангельского, там только страшное лицо и темные провалы глаз. Михаил знает, что я зло, а зло нужно искоренять.

Я вновь бросаюсь в сторону — это больше походит не на битву, а на догонялки. Да к черту, вся моя жизнь больше походит на это! Сверкающий меч почти настигает, но я успеваю уклониться, почти падаю наземь. С той сосредоточенностью, с какой обычные смертные выкашивают траву, архангел вздымает меч вновь, ведь ему не нужно делать передышку, чтобы вздохнуть. Оступившись, я едва выравниваюсь, но уже вижу стремительно уменьшающийся разрыв между моей головой и острой кромкой лезвия. Еще немного, и она вопьется в шею, как дикий зверь, охочий до крови.

Его можно понять: я мелкая сошка, которая решила взобраться повыше, случайное стечение обстоятельств, убившее, однако, тысячи и тысячи ангелов всего парой слов: «Пора начинать». Это было неминуемо, Небеса лишь отсрочивали свою смерть, и у них это выходило довольно неплохо. Но вот мы здесь, а город лежит в руинах — и что должен сделать архистратиг? Конечно, убить меня. Это, в конце концов, его долг.

Только вот я против того, чтобы меня убивали. Да и остальные, видимо, тоже.

Движения Габриэль не замечает никто из нас, поглощенных этим сражением, она просто вдруг возникает где-то между, в том маленьком пространстве, отделяющем меня от смерти. Я уже вижу за крылатой спиной фигуру тоненькой девочки со страшными глазами — сама Всадница пришла засвидетельствовать мой провал. Только через секунду ее лицо мрачнеет — и я вижу Габриэль, с воем прижимающую руку к груди. Руку… отсутствующее запястье.

Она успела выставить передо мной только руку. Ради меня пожертвовала шансом сражаться и держать меч. Михаил изумленно останавливается, глядя на кривое от боли лицо и слыша ее отчаянный крик. Бьющий прямо по ушам.

Пользуясь моментом, я выхватываю из сапога заговоренный нож и быстрым движением отправляю его в шею архангела, но руки трясутся, и бросок выходит кривым. Острие врезается в руку Михаила, да и недостаточно глубоко, но все же так, чтобы доставить ему немного неудобств в обращении с оружием. Архангел резко вырывает нож, часто моргая от боли, но не позволяя себе морщиться.

Я готова умереть тысячу раз, чтобы еще раз увидеть это выражение его лица: когда слетает маска всемогущего архангела и проступает нечто живое, настоящее. На секунду в его глазах мелькает — нет, не страх — всего лишь легкое беспокойство, но это уже в какой-то степени победа.

Победа над убеждениями и устоями — моя кровавая революция, которую свершить нужно было давно, еще в далеком детстве. Потому что я отлично помню лицо архангела Михаила, помню, что он когда-то тоже был живым. Когда казнил восставших против Небес.