Читаем Области тьмы полностью

Наконец двери распахнулись, но облегчение оттого, что я сбежал из приёмной, скоро прошло, потому что теперь за меня принялась кабина лифта, чей интерьер, с зеркальными стальными панелями, кондиционером и постоянным жужжанием, казался специально разработанным для провокации и усиления приступов паники. Будто материальная среда имитирует каждый симптом тревоги — слабость, неконтролируемое подёргивание в животе, постоянную угрозу тошноты.

Я закрыл глаза, и в голове тут же появилась картина тёмной шахты лифта над и подо мной… я представлял, как толстые стальные тросы рвутся, и кабина с противовесом дружно летят в разных направлениях, кабина, естественно, громыхает вниз, ударяется о землю…

Вместо этого она плавно затормозила в полуметре от дна бетонной трубы, и дверь мягко открылась. К моему удивлению там стояла — собираясь войти внутрь — Джинни Ван Лун.

— Мистер Спинола!

Когда я не ответил, она шагнула вперёд и протянула руку, чтобы подхватить меня под локоть.

— Вы в порядке?

Я вышел из лифта и мы вместе пошли по вестибюлю, где было людно и почти так же страшно — хотя и по другим причинам — как в кабине. Я обливался холодным потом, меня трясло. Она сказала:

— Мистер Спинола, вы выглядите…

— Хуёво?

— Ну, — ответила она через секунду, — ага.

Теперь моё внимание переключилось на неё и я увидел, что она искренне волнуется за меня. Она держала меня под локоть, и от этого я почему-то чувствовал себя лучше. Стоило это признать, и она тут же оказала на меня целительное воздействие, я заметно успокоился.

— Я был… на шестьдесят втором… — сказал я, — но не смог…

— Не выдержал напряжения? Я знала, что ты не из папиных бизнесменов. Вообще, они просто толпа машинов.

— Машин. Похоже, у меня начался приступ паники.

— Это хорошо. Если у человека там, наверху, не начинается приступ паники, значит, плохи его дела. И если хочешь, можно говорить «машинов». — Она задумалась. — Можно говорить «человеков».

— Да, — сказал я, пытаясь отдышаться, — можно говорить «человеков», но ты же не скажешь «людёв»?

На ней были надеты чёрный свитер и чёрные джинсы, она сжимала кожаную докторскую сумочку.

— В разговоре с тобой не буду. В первом случае множественная форма, во втором собирательное название, правила разные, так что иди в пизду. Как себя чувствуешь?

Я глубоко дышал и держался за грудь.

— Спасибо, лучше.

Вдруг вспомнив про свежеотращенное пузо, я попытался встать прямее и втянуть живот. Джинни изучала меня.

— Мистер Спи…

— Эдди, зови меня Эдди. Мне же всего трид…

— Эдди, ты заболел? — А?

— Ты плохо себя чувствуешь? Выглядишь ты погано. Ты… — она с трудом подбирала слова, — …ты… со встречи у нас дома ты набрал, ну… вес. И…

— У меня вес колеблется.

— Да, но мы виделись всего-то недели две назад? Я поднял руки.

— И чего, дядька не может сожрать изредка пару пирожных?

Она улыбнулась, но потом сказала:

— Знаешь, извини, это не моё дело, но тебе надо за собой следить.

— Да, да. Знаю. Ты права.

Дыхание успокоилось, и я чувствовал себя куда как лучше. Я спросил её, чем она занята.

— Поеду сейчас наверх к папочке.

— Может, вместо этого выпьем кофе?

— Не могу. — Она скорчила рожу. — Кстати, у тебя только что был приступ паники, не стоит тебе пока пить кофе. Соки и всё остальное, что не повышает уровень стресса.

Я снова выпрямился и прислонился к окну.

— Тогда пойдём, выпьем соков и всего остального.

Она посмотрела мне в глаза. Я окунулся в ярко-синие озёра — искрящиеся, лазурные, небесные.

— Не могу.

Я хотел настоять, спросить, почему нет, но не стал. Я почувствовал, что ей вдруг стало неуютно, и мне от этого тоже стало неуютно. Ещё до меня дошло, что ощущение паники может накатывать волнами, и раз приступ быстро прошёл, он может так же быстро начаться снова. Если это случится, я не хотел бы оказаться на улице, даже с Джинни.

— Ладно, — сказал я, — спасибо большое. Хорошо, что я тебя встретил.

Она улыбнулась.

— Ты как, сам справишься? Я кивнул.

— Уверен?

— Всё будет хорошо. Не переживай. Спасибо. Она похлопала меня по плечу и сказала:

— Ладно, Эдди, пока.

Через секунду она уже шла прочь по вестибюлю, и докторская сумочка болталась у неё на боку. Потом — нырнув в толпу — она исчезла.

Я повернулся к большому окну и стоял, смотрел на своё отражение в зеркальном стекле, на людей и машины на Сорок Восьмой улице, проходящих и проезжающих прямо сквозь меня, будто я призрак. Вдобавок я почувствовал неуместное разочарование от того, что дочка Ван Луна явно отказывалась видеть во мне нечто большее, чем гениального помощника своего отца — и при том занудного, измученного паникой и избыточным весом. Я вышел из здания, перешёл Пятую-авеню и отправился в центр. Несмотря на все мрачные мысли, я как-то ещё держал себя в руках. Потом, когда я переходил Сорок Вторую улицу, меня осенило, и я поднял руку, чтобы остановить такси.