Читаем Области тьмы полностью

Когда я вошёл в квартиру, я тут же бросился к дивану и упал на него. Я с трудом вынес поездку в такси, и пару раз даже порывался попросить водителя остановить машину и выпустить меня. Лежать на диване было не сильно лучше, но, как минимум, я был в знакомой, управляемой среде. Следующие несколько часов я разрывался между мыслью, что приступ пройдёт, и что… нет, я сдохну — здесь, сегодня, прямо сейчас, на этом блядском диване…

Но, в конце концов, я не умер, и самочувствие чуть выправилось, я подобрал с пола пульт управления. Включил основной телевизор и начал перебирать каналы. Скоро я собрался с мыслями, до меня дошло, что что-то происходит, я переключился на CNNfn, потом на CNBC, потом снова на CNNfn. Посмотрел на часы в углу экрана.

Сейчас было 14:35, с часу дня все рынки падали вертикально вниз. Наздак уже обрушился на 319 пунктов, Доу Джонс на 185, а Стандарт энд Пурз на 93, и останавливаться они не собирались, не говоря уже о подъёме. И CNNfn и CNBC передавали ежеминутные отчёты из Нью-Йоркской Фондовой Биржи, и из соответствующих студий — основной упор делался на то, что перед нашими глазами в замедленной съёмке взрывается пузырь технологических акций.

Я пошёл к столу и включил компьютер. Я ещё сохранял спокойствие, но стоило увидеть котировки и насколько рухнули цены на акции, у меня закружилась голова. Я вцепился руками в виски и пытался не запаниковать — и почти сумел… может, опершись на мысль, что все трейдеры в «Лафайет», которые покупали следом за мной, тоже остались без гроша. Хотя я готов был спорить, что я потерял больше всех, на данный момент где-то около миллиона долларов…

Наутро я пошёл за газетами — заодно совершив набег на продовольственный и винный магазины. В заголовках можно было встретить и «Ой!», и «Кошмар на капризной улице», и «Спасение инвесторов после краха рынка». Наздак стабилизировался ближе к вечеру — после ошеломительного падения до девяти процентов — и утром потихоньку рос. Причём благодаря некоторым брокерским домам и взаимным инвестиционным фондам, которые почувствовали удар о дно и начали покупать на пике спада. Некоторых комментаторов била истерика, они вопили о новом Чёрном Понедельнике — или даже 1929 годе — но другие с долей оптимизма заявляли, что это аукнулся спекулятивный ажиотаж вокруг технологических акций… или что это была не столько всеобщая коррекция, сколько очищение пенистых участков Наздака. Всё это успокаивало длинных игроков, но слабо утешало миллионы краткосрочных инвесторов, которые купили бумаги с большим плечом, и вылетели в трубу при большой распродаже.

Изучение мнений в газетах, однако, ничего не меняло. Не меняло тот факт, например, что у меня на счету в банке пусто, или что я не смогу больше торговать в «Лафайет».

Отложив газеты, я взял конверт с деньгами с захламлённого стола и напомнил себе, в пятнадцатый раз, что здесь всё, что у меня осталось в этом мире, — ия должен эту сумму русскому бандиту…

Визит Геннадия в пятницу станет ближайшим важным событием в моей жизни, но я не ждал его с радостью. Оставшиеся дни я провёл в обнимку с бутылкой, и слушая музыку. Как-то раз — проделав больше полпути ко дну бутылки «Абсолюта» — я задумался о Джинни Ван Лун, о том, какая это интересная девушка. Я вышел в Сеть и начал искать по архивам газет и журналов упоминания о ней. Нашёл прилично всего, цитаты из «Шестой страницы» и раздела мод в «New York Times», вырезки, биографию и даже несколько фотографий — шестнадцатилетняя Джинни зажигает в «Ривер-Клуб», Джинни в окружении моделей и модельеров, Джинни с Никки Саллис на тусовке в Лос-Анджелесе пьёт из бутылки «Кристалл». Недавно журнал «New York» снова напечатал историю о том, как родители привели её в чувство угрозой лишить наследства, но там же привели высказывания друзей о том, что она и так по-дуспокоилась, и с ней стало «неинтересно тусоваться». Там же упоминали прозвучавшую из уст Джинни фразу, что будучи подростком, она хотела стать известной, а сейчас хочет только, чтобы её оставили в покое. Она выступала, была моделью, но всё это в прошлом — слава как зараза, сказала она, и любой, кто к ней стремится — идиот. Я пару раз перечитывал эти статьи и, распечатав фотографии, пришпилил их к стене.

Время летело незаметно, а я ничего не делал, только лазил по Сети, или сидел на диване с бутылкой — горевал, недоумевал, опускался.

Когда в пятницу утром притопал Геннадий, я маялся похмельем. Бардак в квартире усугубился, и от меня, наверняка, пахло — хотя в тот момент это меня не особо заботило. Я слишком погано и убого себя чувствовал.

Когда Геннадий стоял в двери, обозревая хаос, мой худший страх — как минимум один из них — стал правдой. Я сразу понял, что он на МДТ. Я видел по насторожённому выражению его лица, даже по тому, как он стоял. И я знал, что мои подозрения подтвердятся, стоит ему открыть рот.

— Что, Эдди, проблемы? — сказал он с невесёлым смешком. — Депрессия мучает? Может, тебе надо принять таблетку. — Он повёл носом и скорчил рожу. — А может просто стоит поставить кондиционер.