Читаем Обезьяний остров полностью

Кто знает, на какую реакцию рассчитывала Нинель, когда говорила о будущем не родившегося еще ребенка. А может, она рассчитывала, что муж отнесется к ее словам резко отрицательно, и она словно бы ему уступит? Но он ее слова воспринял с энтузиазмом, и как теперь следовало вести себя ей?

— Да, конечно… Думаю, что Самуил Иванович тебя бы благословил… — в голосе Нинель звучала какая-то обреченность или, по меньшей мере, потерянность.

Но Борис Арнольдович потерянность и обреченность расслышать не пожелал.

— Нас! Почему «тебя»? Нас! Мы все отправимся в параллельный мир! У нас отсохнут хвосты! Вылезет шерсть! Мы станет людьми!

— Да ладно, лично я себя обезьяной не считаю!

Но Борис Арнольдович опять не расслышал.

— А людьми не станем — пусть! Не пропадем! Люди наш русский язык, наш интеллект оценят. Тем более в нашей самой интернациональной стране. Зато малыш будет жить среди своих! Ради него мы должны пойти на все!

— Ладно! — сказала Нинель решительно, так, что ее невозможно было не расслышать. — Осталась ерунда! Чтобы родился мальчик и был он голеньким и бесхвостым. Впрочем, может быть, еще и вовсе ничего не будет. Я ж тебе, помнится, обещала через неделю точно сказать.

Теперь Борис Арнольдович все расслышал. Действительно, не рано ли он размечтался?

Через неделю на немой вопрос Бориса Арнольдовича жена ответила утвердительно. Осталось дождаться результатов девятимесячного сокровенного процесса. Пока ждали, наступил и миновал еще один период дождей. Совсем ничего не стало помещаться в естественный карман женщины. Так он натянулся и напрягся.

Нинель перевели на общественное довольствие. Борис Арнольдович стал отправляться на пастбище один. Книгу не брал, так как ее некуда было положить, а потому ему хватало времени для всяких, как ему казалось, важных приготовлений, которые заключались в разведывательных пробежках туда-сюда.

Борис Арнольдович побывал на лобном месте, проверил, лежат ли камни и дубина там, где он их когда-то положил, палка оказалась гнилой, и он ее заменил. На побережье, где возвышался над пляжем только ему приметный холмик, Борис Арнольдович вообще появлялся чуть не каждый день. Всегда находился какой-нибудь предлог.

За несколько дней до решающего момента вечный инстинкт загнал Нинель в ее кокон, она почувствовала неодолимую потребность остаться наедине со свершающимися в ее чреве этапами, а от Бориса Арнольдовича требовалось лишь немного — неотлучно быть рядом, ждать и томиться, да еще таскать жене самые большие, самые сочные плоды, чтобы восполнять в ее организме большой расход воды.

А вот оно и свершилось. Борис Арнольдович притащил жене два здоровенных пупырчатых «огурца», а больше-то он в руках принести и не мог, и услышал младенческий крик из тьмы материнского логова. Борис Арнольдович аж обмер весь. Его прямо-таки и ожгло с ног до головы.

— Ну как, ну что? — засунул голову в отверстие гнезда, дрожа от нетерпения.

Но Нинель только что-то свирепое прорычала в ответ. Слов Борис Арнольдович не разобрал, однако голову поспешно убрал обратно. Возможно, никаких слов и не было. «Ррр» и все.

Пришлось ему томиться еще сутки. Он прислушивался к доносившимся из кокона звукам, знал главное, что жена и ребенок живы и, скорей всего, здоровы. Но ему и неглавное тоже мучительно хотелось выяснить. То неглавное, от которого зависело все.

— Иди сюда, Боря! — позвала Нинель, когда Борис Арнольдович пребывал в состоянии, близком к прострации, не зная толком, давно ли он так сидит и какое в мире время дня.

Он кинулся на зов так поспешно, что чуть не сломал Нинелино гнездо.

— Тихо ты, медведь, — сказала она с нежностью, — ну как?

Сперва, со свету, Борис Арнольдович не мог ничего разглядеть, но потом его глаза привыкли к полумраку и стали различать детали обстановки.

Нинель, как и подобает матери, светилась внутренним счастьем и умиротворением, младенчик лежал с ней рядом и посапывал. Он уже был тщательно облизан, уже свежая короста темнела на месте перекушенной и перевязанной чем-то пуповины. Младенчик даже уже улыбался во сне, приводя в тихий восторг мать, а также имея в виду привести в точно такой же восторг и папу.

— Копия ты, — сказала шепотом Нинель, чтобы не разбудить ребенка.

— Ага, — выдохнул Борис Арнольдович, пытаясь возбудить в себе отцовскую нежность, но ничего из этого не вышло. Потому что одного взгляда хватило Борису Арнольдовичу, чтобы увидеть всю глубину разверзшейся перед ним пропасти. Странно, девять лет прожил на Острове — и ничего. А тут вдруг…

Ребенок, вне всякого сомнения, был мужского пола, был, вне всякого сомнения, гол. Но не так, как бывает гол человек, а так, как бывает гол суточный звереныш. То есть гол с перспективой.

«Ну вот и все, — мелькнуло в голове у молодого, но еще не окончательно счастливого отца, — и шлюпка не нужна, и все прочее ни к чему…»

— Почему ничего не говоришь? — пытливо заглядывая в глаза, осведомилась Нинель.