Читаем Обезьяний остров полностью

Тут-то и началось странное. Сперва сны о давно и, как представлялось, безвозвратно утраченном, потом сны, по отчетливости соперничающие с явью, потом видения наяву и, наконец, неопровержимое осознание того, что его, Бориса Арнольдовича, место в Советском Союзе не пустует, не пустовало никогда!

Казалось бы, это должно было окончательно успокоить Бориса Арнольдовича, окончательно примирить его с обстоятельствами. Но почему-то вышло совсем наоборот. Почему-то вдруг вспыхнула в сердце совершенно абсурдная ревность к самому себе, вдруг засвербило хотя бы ненадолго попасть в Советский Союз, в родной город и похвастаться, вот, мол, какой я стал, не просто технарь полуграмотный, а стопроцентный интеллигент, затеять разговор типа: «А вы вот это читали? А это? Как?! Вы даже этого не читали?!» А они бы: «Какая противная обезьяна, а говорит!» А он бы: «Ха-ха-ха! Что вы понимаете в истинной красоте! Сами вы обезьяны!» А они бы…

Ну, в общем, так распалял себя Борис Арнольдович все более и более, и некуда было этим чувствам деваться на тесном Острове, в тесном параллельном мире…

…В тот день Борис Арнольдович проснулся раньше всех. Еще весь Город спал, и птицы спали, и тигры. Сразу вспомнилось вчерашнее. Как это она сказала: «Боря, кажется, у нас будет маленький!..» Кажется! Маленький! Черт возьми!

Если пацан родится человеком, а не обезьяной, надо будет пробиваться к людям. Мать, конечно, тоже с собой возьмем. Если захочет. А если не захочет — ее дело.

А человек должен быть человеком. Хватит того, что я, дурак, застрял здесь, на этом Острове. Подумать только — девять лет! Как один день. Сказал бы кто тогда, вначале. Удавился бы на первом фикусе. Или тиграм бы отдался. А вот прожил — и ничего. Но пацана спасу. Жизни не пожалею! Решено!

С чего он, собственно, взял, будто у них с Нинелью непременно пацан родится? А наверное, с того, что в родном мире у него с Натальей к тому моменту пацан уже рос. Относительно решимости именно теперь сделать поворот в судьбе, то она тоже была подкреплена основательно. Дело в том, что предыдущий сезон дождей был особенно богатым на осадки. Если бы их кто-нибудь считал, то насчитал бы две, а то и три среднегодовых нормы.

Малые островные речки в период разлива превратились в самые настоящие реки. Они подмывали деревья и бесцеремонно волокли их в океан. Те цеплялись ветвями и корнями, но тщетно. Вот какая была глубина.

За деревьями со смутным чувством тревоги и тоски полюбил наблюдать Борис Арнольдович, похожий на дикую утку, воспитанную в неволе и следящую за полетом осенне-весенних стай. Так однажды его внимание и привлек некий предмет, высунувшийся из песка. Как раз в устье одной из речек. Мол, что это там чернеет и чернеет такое подозрительное, паводком обнаженное?

Борис Арнольдович спустился с дерева. Подошел. Боже! Это была пластиковая шлюпка. С веслами.

Трясущимися руками Борис Арнольдович закопал обратно шлюпку, озираясь, забрался на дерево. Дождь шумел как ни в чем не бывало, и нормальные четверорукие в такую погоду не шлялись по необжитой местности, а сидели по своим гнездам.

Словом, Бориса Арнольдовича никто не видел, а следовательно, никто не подсмотрел его тайну. И он потом все думал, что не иначе как сам Господь Бог подталкивает его, кидает бревна в реку, видит, что это не оказывает на робкого человека достаточного воздействия, и идет на крайность — подсовывает готовую шлюпку. Спрашивает как бы: «Ты чего, Борис? Или ты хочешь, чтобы Я подогнал к берегу небольшой катерок с работающим мотором да чтоб тебя еще внесли на борт в белом паланкине? Не слишком ли много ты от Меня хочешь, Борис? А сам-то что?»

Так все враз и сошлось — шлюпка, будущий ребенок, наладившаяся телепатическая связь с двойником, которая, по-видимому, вполне могла наладиться и раньше, догадайся они оба о ее возможности. Но как о таком догадаешься?..

Однако ребенку еще предстояло родиться, а Борису Арнольдовичу еще предстояло за долгие месяцы не отменить решение, принятое в это великолепное утро.

Проснулась Нинель. Выползла из кокона. Лицо ее было серым и недовольным.

— Плохо спала, что ли?

— Плохо. Все твои бредни обдумывала. Да тошнило с вечера. И посейчас еще… Ну что, орхидей пожуешь?

— Да не хочу я твоих орхидей! Дались тебе эти орхидеи! Умертвить хочешь?

— И умертвлю, если дурь из головы не выкинешь! Попомни мои слова. Я дважды вдовой быть не собираюсь. Давай, иди сюда. Искаться будем.

Борис Арнольдович не стал перечить жене. Молча повиновался. В конце концов ее дурное настроение подтверждало, что она действительно беременна. А если это так, то нужно многое прощать и многое терпеть.

Сперва Борис Арнольдович без энтузиазма пошарил в чуть тронутом проседью меху, потом жена принялась за него. Она, как всегда, была усердней и добычливей.

— Что-то ты совсем, друг, запаршивел, — ворчала Нинель, не прерывая работы, — развел блох больше всякой нормы. Совсем без них не бывает, но такое количество тоже ни к чему. Что ли, заботишься о моем пропитании на случай неурожая?