Читаем Обезьяний остров полностью

— Все. Давайте по местам. А тебе, Нинель, непосредственно с завтрашнего дня кладу паек из общественного фонда. Два пайка. Тебе и ему, — перешел на деловой тон оберпредседатель, и смешки сразу прекратились.

— Все, — и Порфирий Абдрахманович грузно поскакал прочь, придерживаясь, по возможности, нижних ярусов веток как более надежных. Но еще долго мелькала в ночи его голубая повязка на ноге, сделанная, вероятно, из люминесцентного пластика. А уж когда совсем перестала мелькать, обезьяны вновь оживились.

— Человек! — уважительно сказала Нинель.

— Да, — уважительно поддакнул не то Роберт, не то Жюль.

— Человек! — как-то не очень определенно откликнулся Самуил Иванович.

— Вы знаете, Самуил Иванович, как я вас уважаю, — построжела вдруг Нинель, — попрошу больше при мне не делать каких бы то ни было намеков в адрес оберпредседателя.

— Да что вы, голубушка, Господь с вами, разве я смею?

— Смеете, вы много чего смеете, а потому плохо кончите. Я вас в который раз прошу подумать над моими словами, вы же не можете сомневаться в моем искреннем уважении к вам.

— По-моему, вы преувеличиваете, хотя, если угодно, милая Нинель, я умолкаю.

— Угодно, вот именно, — завершила разговор Нинель, из которого казавшийся безучастным Борис Арнольдович выяснил, что все очень неоднозначно в этом мире четвероруких человеков, все очень многозначно и необходимо обязательно и быстро стать равноправным жильцом этого мира, ибо не скоро удастся попасть на захламленный гудаутский пляж, где безутешные Наташа, Марина и Иринка уже не ждут его живым из морских вод, а с ужасом ждут опутанный водорослями хладный труп, который никакие водолазы ни в каком земном водоеме не сыщут.

Пока еще Борису Арнольдовичу и в голову не приходило, что никто и нигде не ждет его хладный труп, поскольку утопающий давно спасен благодаря умелым и своевременным действиям военных, дай им, Господи, здоровья, а также успехов в боевой и политической подготовке!

Опять Роберт и Жюль подхватили Бориса Арнольдовича под мышки и поскакали с ветки на ветку. Самуил Иванович и Нинель держались сзади и, конечно, время от времени перебрасывались какими-то репликами, но разобрать что-либо было невозможно.

Скоро среди ветвей стали опять попадаться сооружения, похожие на КПП. Все больше и больше их становилось. Ага, догадался Борис Арнольдович, который уже перестал закрывать глаза, это и есть их Город. Именно в таком жилище из веток придется в ближайшее время жить. И он обрадовался, потому что уже был готов к самому худшему — если бы оказалось, что местная публика так и спит на дереве, привязавшись к нему хвостом. Тропики же. Тепло.

Наконец гнезд среди ветвей стало так много, что кое-где за ними стволов не видно было. Гнезда разных размеров и форм просто лепились друг к дружке наподобие сот.

— Приехали! — облегченно выдохнули и Роберт и Жюль одновременно.

Тут и Нинель с Самуилом Ивановичем приблизились вплотную.

— Ну что же, — сказал старик, — мы не смеем более вас задерживать, надеемся со временем стать добрыми друзьями, а пока — спокойной ночи на новом месте, и желаем вам уснуть с уверенностью об окончании самых больших в вашей жизни неприятностей.

— Спасибо, и вам спокойной ночи! — скромно, но с достоинством ответил Борис Арнольдович.

До сих пор реакцию на любое его слово было наблюдать интересно. Долго еще не могли местные жители свыкнуться с мыслью, что имеют дело не с дрессированным животным, а с человеком разумным. И Борису Арнольдовичу были потому близки эти чувства, что совпадали с его собственными.

Соседи ускакали по своим гнездам-коконам и сразу затихли там. Борис Арнольдович и Нинель остались одни.

— Ну вот, — подчеркнуто громко произнесла Нинель после паузы, — здесь я и живу. Вообще-то у нас каждый вечер мероприятия, но сегодня мы уже опоздали. Вы, я думаю, понимаете, что жилье должно быть строго индивидуальное. Так что вам придется пожить в моем, пока свое построите. А я с детьми буду. Только с детьми, вы наверняка понимаете, можно иметь совместное жилище. У меня, между прочим, двое детей осталось от погибшего мужа.

При этих словах у Нинели в голосе послышалась слеза, ну совсем как у настоящей женщины, послышалась и исчезла, сменилась прежней деловитостью и официальностью.

— Девчонки! — крикнула Нинель.

И тотчас из кокона, который был побольше, выскочили две потешные маленькие обезьянки.

— Надо же, не спят, — удивилась мать, — впрочем, они меня всегда дожидаются с пастбища, без гостинцев не ложатся, прямо беда с ними.

Тут в ее голосе, опять же как у настоящей женщины, послышались нежность, умиление и материнская гордость.

— Вот, познакомьтесь, пожалуйста, Борис Арнольдович, эта — Калерия, ей — семь, а эта, косоглазенькая, Елизавета, ей — восемь. Хотя вам, наверное, на первых порах будет трудновато их различать.