Прошло два дня, а потом он проснулся ночью от слез. Он плакал о ней и о себе, и о том, что потерял, зная наверняка, что никогда никого не полюбит так, как любил ее. Это заняло у него так много времени. Для других все было просто – девушки, партнерши, жены, но у него никогда не получалось сделать все правильно, он просто не умел. Она была его чудом, и он никогда до конца не верил в нее. «Может, в этом и было дело, – подумал он, лежа в темноте, – может, в нее никогда и не следовало верить?» Может, это все было не правдой, как он и чувствовал? Его всегда поражало, что она ответила ему взаимностью, но, с другой стороны, почему бы и нет, ему повезло, это должно было случиться – так ему всегда говорили.

А что теперь? Надо пойти к ней. Пойти и просить, просить и умолять.

Ни за что. Ему уже было достаточно тяжело. Он не мог рисковать и этим – потерять свою гордость вместе со всем остальным.

Он знал, что он должен делать. Он уже все обдумал, не так ли?

Он знал. Он перевернулся на другой бок и заснул, но во сне у него продолжали течь слезы.

* * *

Он уставился в свою тарелку. Взял нож и вилку. Воткнул нож в желтую сердцевину сваренного вкрутую яйца и порубил ее в мелкую крошку в своей тарелке. Белок, оставшийся лежать, словно дряблая половинка полной луны, был следующим. Он порезал его на мелкие ломтики. Остальное – остатки сосиски и немного крошек – он прижал вилкой, изо всех сил надавливая на нее и расплющивая еду на плоской тарелке.

Он проделал то же самое со второй половиной яйца, пока оно не превратилось в горку невнятного месива. Яичный желток и белок перемешались в кашицу, которую он все продолжал и продолжал возить по кругу.

Так он сидел очень долго. И вспоминал. Напоминал себе.

Ярость.

Тридцать девять

Хелен отложила вилку.

– Удивительно, что, несмотря на серьезность темы, которая поднимается в этой пьесе, она потрясающе смешная.

– Ты видела ее раньше?

Она покачала головой.

– Играла в актерской студии Лаффертона.

Фил поморщился.

– Да, да, я знаю… Это любительский уровень, но зато я познакомилась с несколькими очень хорошими пьесами, в том числе и с трилогией Дэвида Хэйра. Тогда я еще подумала, насколько же «Гонки за демонами» смешные.

– Самая смешная строчка?

– Проще простого. Когда он бросает вызов Богу и говорит ему, чтобы тот не очень-то важничал, потому что сам похож на средненькую футбольную команду.

– Аккрингтон Стэнли.

– Ага, и что его фанаты в миру такие же, как и фанаты Аккрингтон Стэнли, – они просто не ходят на матчи.

– А что насчет тебя?

– Что? Хожу ли я на матчи Аккрингтон Стэнли?

– Нет. Что думаешь о Боге?

Эта тема раньше не всплывала во время их немногочисленных встреч, но после просмотра пьесы Хэйра про кризис клерикализма и состояние Церкви Англии казалось неизбежным, что кто-то из них ее поднимет. Впрочем, Хелен была уверена, что это будет не она. Она чуть ли не отказалась идти в театр из-за этого.

Она отрезала еще немного от своей сальтимбокки[4] и стала очень медленно жевать.

– Что-то не так?

– Очень вкусно. Я просто смакую последние кусочки.

– Понятно.

Она должна была рассказать ему про Тома. Конечно, должна была. И почему нет? Она будет защищать своего сына до последней капли крови. Но это было непросто. И она постоянно уклонялась от этого. Но это был Фил. Она посмотрела на него через стол. Он приподнял бровь. Фил. Фил, который нравился ей все больше и больше, чья компания была ей так приятна…

Она сложила на тарелке вилку и нож и допила последний глоток вина.

– Замечательно.

– Не надо волноваться.

– О чем?

– Может, нам не стоит это обсуждать. Религия и политика – ну, ты знаешь…

– С политикой мы уже разобрались.

– Да.

Они оба голосовали за лейбористскую партию и Гордона Брауна, оба были рады отставке Блэра, оба происходили из семей воинствующих леваков. Студентом Фил распространял газету Рабочий Социалист и на два семестра даже превратился в троцкиста.

– Но ты вырос из этого, да? Реальная жизнь умеет вправить мозги.

Официант пришел убрать со стола и предложил им десертное меню. Фил заказал еще один бокал вина для нее и минеральной воды.

– В меня больше ничего не влезет, – сказала она.

– Жаль. А в меня – да.

Он заказал себе пудинг, а потом сказал:

– Я атеист. Я не понимаю, как человек, обладающий разумом, может верить в Бога. Это для меня загадка. А еще я думаю, что религия опасна. Это нездоровая сила. И, если ты из сайентологов, то мы должны договориться не обсуждать тэтанов[5], хорошо?

– Ну да…

– Ну да?

– Я просто пытаюсь осознать тот факт, что я – человек, не обладающий разумом.

– Ты веришь в Бога?

– Я думаю, да. Во всяком случае, я пою в церковном хоре. Я хожу на пасхальные службы, на рождественские, слушаю гимны… На этом, в общем-то, все. Так что я, наверное, не особо усердный прихожанин.

– А. Ну, обычный фанат Аккрингтон Стэнли.

– Но ты должен знать о Томе. Не то чтобы у меня с этим проблемы, и не то чтобы это могло повлиять на… что-либо.

– Том. Рассказывай. – Он наклонился ближе к ней и положил руку на ее ладонь. – Что такого ужасного с Томом?