Джейми все еще стоял на ногах и теперь начал долбить по краю манежа. Иногда он долбился об него головой и будил ее. Это ее беспокоило. Зачем он бьется головой так сильно, что наверняка делает себе больно? Она упомянула об этом в разговоре с доктором, когда отводила его на очередную прививку, но его, кажется, это не особенно заинтересовало, так что он просто пожал плечами и сказал: «Иногда они так делают. Один из моих так делал». Бам. Бам. Бам.

А потом снова зазвонил этот чертов звонок.

Она оставила дверь спальни открытой, чтобы Джейми мог слышать ее. Если она ее закрывала, он начинал стучаться головой и трясти решетку манежа еще сильнее.

У нее на двери висела цепочка. Она всегда была осторожна, закрывала окна по ночам и не снимала цепочку с двери, если была дома одна, то есть большую часть времени.

Она отперла замок и приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы натянулась цепочка.

– Ау?

Тишина.

Чертовы дети.

Она не стала снимать цепочку, просто высунула голову подальше из двери.

От внезапного звука выстрела Джейми резко сел в своем манеже. Он распахнутыми глазами смотрел через решетки на то место в коридоре, где только что стояла его мать, а теперь лежала и не двигалась. А потом он начал кричать.

Он кричал очень долго. Входная дверь захлопнулась, а его мать все еще продолжала лежать на полу. Джейми стал долбить по решетке манежа. Никто не пришел. Через какое-то время он сел и стал глядеть на свои ноги, а потом дополз до мышки и лег, прижав игрушку к лицу. Он покричал еще пару раз, но рядом была мышка, мягкая и приятная, так что в конце концов он заснул. Свет в коридоре оставался включен, и спустя какое-то время сквозь открытое окно спальни на подоконник начал капать дождь. Ребенок проснулся, заворочался, попытался накрыться одеялом, но потом его снова одолел сон.

Он просыпался дважды, и один раз встал и начал колотить по манежу, сначала кулаками, потом головой. Он долбился очень долго. Его мать по-прежнему лежала на полу и не подходила к нему, и свет все еще горел. Дождь усилился, насквозь промочив занавески.

В конце концов темнота вокруг побледнела и посерела, и ребенок распластался в манеже и заснул, накрыв собой мышку. Он проспал до шести часов, потом до семи и не просыпался до восьми утра. Но ничего не изменилось. Дождь стучал в окна, и свет по-прежнему был включен, и его мать все еще лежала на полу в коридоре, и ребенок начал плакать, но теперь уже тихо, осознав бесполезность криков и долбежки по манежу, голодный, грязный и замерзший.

Но ничего все равно не произошло. Ничего не изменилось. Никто не пришел, и его мать не поднялась.

Тридцать

Джейн неспешно ехала по длинной дороге между рядами качающихся тополей, листья которых мягкими золотыми кучами лежали на траве. Монастырских построек видно еще не было. Только ухоженные луга по обе стороны и деревья парка. Многие деревья, конечно, погибли и были срублены, и их заменяли уже новые, высаженные и выращенные на тех же самых местах, чтобы парк не так сильно отличался от того, что было в XVIII веке, когда он был разбит. Через пятьдесят лет аббатству на вечное пользование также были дарованы главное здание и сто с лишним акров земли. Теперь это стало предметом для беспокойства, как поняла Джейн вскоре после прибытия. Когда-то в общине состояло сто двадцать монахинь. Даже тридцать лет назад их было больше семидесяти. Сейчас их оставалось только двадцать две, и больше чем половине из них было далеко за восемьдесят. Изредка появлялись новые послушницы, и только некоторые из них принимали постриг и оставались. Но через десять лет монахинь уже явно будет недостаточно, чтобы обеспечивать содержание построек и территории. На самом деле их недостаточно и сейчас, но у них очень щедрая жертвовательница. Когда она умрет, совершенно непонятно, что станет с монастырем и монахинями.

Джейн остановила машину, вышла, и ее тут же окутала удивительная тишина. Легчайший шум производил только ветерок, колышущий ветви тополей и шуршащий собранными листьями, но в остальном – ничего. Тишина. Самая удивительная, осязаемая тишина, которую она знала. Она наполнила ее чувством спокойствия, как и каждый день на протяжении тех шести месяцев, что она провела здесь. Тишина на это время стала частью ее, нашла себе место у нее внутри и оставалась с ней, будучи ее опорой даже после того, как она ушла. Теперь, когда она снова вдохнула ее и позволила ей себя заполнить, она почувствовала, что ее внутренний ресурс возрос и его хватит еще на несколько месяцев. Если бы вопрос был только в том, чтобы жить с этой тишиной, она до сих пор была бы здесь.