Читаем О воле в природе полностью

Весьма благоприятно то обстоятельство, что наступившее в наши дни оправдание такого взгляда на магию исходит со стороны медицины; это одновременно служит и порукой того, что, с другой стороны, импульс общественного мнения не получит слишком сильного толчка в противоположном направлении и мы не будем возвращены к суевериям прежних грубых времен. Да и кроме того, как я уже сказал, животный магнетизм и симпатическое лечение спасают реальность одной только части магии; между тем она обнимала несравненно больший круг явлений, значительную часть которых следует до времени оставить под прежним запретом или сомнением; другую же часть этих явлений, вследствие их аналогии с животным магнетизмом, должно мыслить, по крайней мере, как возможную. Дело в том, что животный магнетизм и симпатическое лечение имеют одно только благотворное и целительное действие, подобное тем влияниям, которые в истории магии приписывают испанским “saludadores”[124] (Delrio, “Disquisitionum magicarum libri sex…”[125], L. III. P. 2. q. 4. s. 7. – и Bodinus, “Mag. Daemon”[126]: III. 2) и которые тем не менее тоже подверглись церковному осуждению; что же касается магии, то ее гораздо чаще применяли для целей губительных. Однако по аналогии более чем вероятно, что та прирожденная сила, которая, непосредственно воздействуя на чужой организм, в состоянии иметь на него целебное влияние, будет по крайней мере столь же способна действовать на него и вредно и разрушительно. Если поэтому какой-нибудь отдел древней магии, кроме того, который сводится к животному магнетизму и симпатическому лечению, имел известную реальность, то это, наверное, был тот отдел, который известен под именем Maleficium и Fascinatio[127] и как раз давал повод большинству процессов о ведьмах. В указанной выше книге Моста тоже встречаются несколько фактов, которые решительно следует отнести к “maleficium” (именно, стр. 40, 41 и № 89, 91 и 97); также и в «Истории болезней» Бенде Бензена, занимающей 9–12 тома «Архива» Кизера, мы находим случаи наговора болезней, в особенности на собак, отчего последние даже околевали. Что “fascinatio” была известна уже Демокриту, который старался объяснить ее, как факт, – это мы усматриваем из “Symposiacis quaestionibus” Плутарха, qu.[128] V, 7, 6. Если признать эти рассказы за правду, то мы получим ключ к разгадке преступлений ведовства, ревностное преследование которых таким образом оказывается не лишенным некоторого основания. Хотя это преследование и зиждилось в большинстве случаев на заблуждении и злоупотреблении, тем не менее мы не имеем права считать наших предков ослепленными до такой степени, чтобы они в течение многих столетий могли преследовать с самой неумолимой строгостью такое преступление, которое совсем и возможно не было. Нам становятся понятным с этой точки зрения и то, почему народ во всех странах, вплоть до наших дней, упорно продолжает приписывать некоторые болезненные случаи какому-то “maleficio” и разубедить его в этом нет возможности. Если таким образом успехи нашего времени принуждают нас считать один из отделов этого ославленного искусства более содержательным, нежели это думало прошлое столетие, то все-таки нигде не требуется большей осмотрительности для того, чтобы из целой кучи лжи, обмана и нелепицы, образцы которых мы находим в сочинениях Агриппы Неттесгеймского, Вируса, Бодинуса, Дельрио, Биндсфельдта и др., выудить отдельные истины. Ибо ложь и обман, повсюду обычные для мира, нигде не получают более свободной арены, нежели там, где открыто признается приостановка или даже уничтожение законов природы. Вот почему на узком фундаменте того немногого, что в магии могло быть истиной, воздвигнуто было чуть не до самого неба здание причудливейших небылиц и самых диких извращений, в результате которых на протяжении целых столетий совершались кровавые ужасы, и зрелище это вызывает у нас больше всего психологическую рефлексию о восприимчивости человеческого интеллекта к самой невероятной, безграничной нелепице и о готовности человеческого сердца запечатлевать эту нелепицу печатью жестоких дел.