Читаем Новый Мир ( № 8 2012) полностью

Такое чувство — я понял — испытывал рыцарь

при виде сражённого им безголового змея,

вдруг в смраде и в мутном дыму рванувшего в воздух

и дальше — во чрево рассевшейся адской горы, из которой он вышел.

III. Marumba quercus

Когда мой отец с сестрою и братом

вернулись в Азов, где у деда с ещё до войны

сохранялась квартира — две комнаты: рай! —

их на набережной встретил огромный дуб,

высаженный, как им рассказали, Петром.

В шумной кроне играли в оча:

надо было пятнать, прячась среди ветвей.

Дуб был домом ораве мальчишек,

выраставших под солнцем, без шумной тени,

потому что немцы спилили деревья —

даже просто посадки вдоль пыльных дорог,

и сожгли все байрачные рощи,

опасаясь диверсий,

и вот, всю войну протомившись,

Алексей и Георгий разбивали носы и коленки,

но карабкались вверх, к самой макушке,

где тебя запятнать

мог только безумец.

Там была вершина вселенной.

Холод ветра и солнца зенит.

Я же думаю о колебавших

серые крылья в полуденном свете

ими вспугнутых бражниках,

с виду похожих на стаи

моли — только уже великанской, —

так и есть, объедавших зелёное платье

дуба, что устоял в войну

среди треска пожаров

им — серым бражникам —

на прокорм.

То сознанье соседнего мира

память этого бередит.

IV. Человеческая саранча

Стада, перегретые солнцем, с лапчатым знаком

на крыльях прозрачных

                          движутся к Сальским степям, вгрызаясь

и сжёвывая челюстями до основанья

посев человеческой, спелой, тяжёлой пшеницы

вместе с листвой тополей — летом сорок второго.

Ландшафт сереет, алеет, потом зеленеет

от краски, впитанной полчищами жующих

злаки и кроны деревьев, воздух и грунт.

Двигаясь чешуями огромной машины,

послушные приводу шестерён и ремней,

стада колесницей сминают степное пространство,

гигантским скачкомlocusta migratoria

Мартыновку окружая пожаром войны.

А в древности здесь был город, но имени мы не знаем.

И вот говорят, оплотнев в полуденном жаре:

“Пойдём поиграем в игру, комиссарские детки,

безмозглые зайцы: мы будем стрелять, вы — бежать”.

Отец не рассказывал мне, но их дважды водили

с братом, сестрой и матерью те, кто читал

“Фауста”, — тех, кто после прочтёт Толстого.

Такая была забава у саранчовых.

Но ржавый язык человеческих прямокрылых,

сжёвывавших, хрустя, миллионы стеблей,

был до конца отцу моему непонятен:

“Лающий, даже не волчий — собачий язык”.

V. Noctuidae: Lyra sarmatica

В снегу, засеявшем всё пространство,

неизвестный прежде вид совок

виситперевёрнуто, словно сердце

современного русского,как говорил

властелин времени человека.

И когда оно выпорхнет и затрепещет,

волнами воздух вокруг разгоняя,

зиму и смерть обращая в весну,