Свет экрана, падая на желтое лицо шхинозийца, дает устойчиво мертвый колор, типичный для киборгов в их люминесцентно-фосфоресцирующей ноосфере... “Хага! Мал-сумалгун йомаш рош!..” Вот дьявол! Ни игра не клеится, ни спать не дают... Резко вскочив, шхинозиец оказывается у двери. Чуть привстав на цыпочки, он всматривается в дверной глазок. В какой-то момент возникает пауза: то ли женщину перебили, то ли она положила трубку... Шхинозиец делает уже было шаг к своему компьютеру, когда ясно вдруг видит под дверью какую-то фотографию. Освещенная лампочкой коридора, она на две трети торчит из дверной щели. Он присаживается на корточки и с любопытством, но никак не касаясь, разглядывает картинку.

На фотографии женщина и мальчик. Не сознающая себя красота молодости, почти юности, — тем более совсем не знающая себя шелковистость круглой детской щеки, чуть тронутой диатезом... Густые, блестящим темным каштаном, волосы матери, — свежеподстриженная (видимо, к даче) челочка четырехлетнего мальчика. Блеск глаз ребенка и матери одинаково ярок и чист, дистанция еще невелика. Сын покровительственно держит руку на плече мамы-девочки...

Ничего особенного. Шхинозиец встает, еще раз смотрит в глазок, а затем медленно, очень медленно и осторожно — затасканные ботинки его расшнурованны, мы видим их крупным планом — носочком, в несколько приемов, выпихивает фотографию за пределы своей территории.

Зевая, снова подсаживается — видимо, чтобы закончить игру — к своему компьютеру. На фоне светящейся буквы “L” идут титры. Тири, тири, тата, тата, тута, тута, титита-а-а...

(Фильм четвертый в следующем номере.)

Продолжение. Начало см. “Новый мир”, № 1, 2 с. г.

Одно мгновенье

СЕМЕН ЛИПКИН

*

ОДНО МГНОВЕНЬЕ

Поле сраженья

Убитые возле реки

Лежат: их закапывать рано.

А солнце войне вопреки

Рождается в чреве тумана.

Придет и для мертвых черед,

Земли их поглотит утроба.

А солнце, как Лазарь из гроба,

На поле сраженья встает.

Школа

Рассказ учительницы

Между школой и моей деревней

Было десять километров ровно,

Городок великорусский, древний,

А дома — где камень, где и бревна.

В нашей школе Молотов учился,

И не вру, так было в самом деле,

Алый плат над партою лучился,

Там одни отличники сидели.

Молотов, конечно, был отличник,

Здесь обрел он знания основу.

У меня ж отец — единоличник,

Мы имели лошадь и корову.

Дети, чьи родители в колхозе,

Ежедневно, как бойцы в обозе,

В села, лишь занятия кончались,

На санях-телегах возвращались.

Но из-за моей кулацкой доли

Лишь одна я ночевала в школе,

Каждую неделю в бане мыли,