— Черт побери, пойми же наконец. Мы служим Компании всю жизнь, пока в состоянии это делать. Мы трудимся, мы развлекаемся, мы правим этой страной, пока нам позволяют это туземцы, прежде всего туземные солдаты, сипаи. Если ты презираешь их, даже не показывая этого, они чувствуют и оскорбляются…

— Не чертыхайся, будь любезен. Извини меня. Но, право, ты чересчур уж щекотлив. И не кажется ли тебе, что ты уже достаточно выпил?

Она смотрела на бутылку бренди и вид у нее был совсем не виноватый. Он неторопливо налил себе еще. Оба помолчали. Внезапно она оживилась:

— Подожди минутку. Я покажу тебе, в чем я буду на балу.

Она легко проскользнула среди мебели, несмотря на огромный кринолин, очертания которого словно пародировали очертания полной груди, и почти сразу же вернулась с платьем: атласный лиф с глубоким вырезом мерцает сквозь белый тюль, три больших волана на левом боку закреплены отделанными жемчугом петлями.

— Ну, и само собой кринолин, и я надену сережки с жемчугом, и ожерелье — то, тройное, с сапфировой подвеской, а в волосы обруч, я еще не решила, какой.

Родни мысленно прикинул — только на жемчуга ушло его пятимесячное жалованье. В Бенгальской туземной пехоте немного было капитанов, так наряжавших своих жен. Может, они их не любили. А может, черт побери, им хватало ума не тратить свои сбережения на утоление женского тщеславия. Соперничество все равно шло не на равных: у леди Изабель Хаттон-Данн было большое приданое, другие тоже располагали кое-какими средствами. Он задумчиво посмотрел на жену и отметил, что у нее на лице стали появляться морщинки — следы всегдашнего недовольства.

Она прикладывала платье то так, то этак. Он заставил себя улыбнуться:

— Миссис Сэвидж, сегодня вечером вы будете королевой бала.

— Прелесть, правда? Да, мистер Делламэн уже пригласил меня на три вальса, с твоего позволения, разумеется, но я знаю, что ты не станешь возражать. А леди Изабель — только на два.

По холлу простучали шажки, задребезжала дверная ручка, и в гостиную ворвался Робин в вышитой ночной рубашке. Длинные, очень светлые, почти белые кудряшки слиплись после ванны. Джоанна торопливо убрала бальное платье и, наклонившись, подставила ему щеку:

— Осторожней! Спокойной ночи, миленький! Беги, помолись и в кроватку.

Родни поцеловал сына, вдыхая свежий детский запах. Ребенок искал глазами, чего бы попросить, чтобы подольше остаться в гостиной.

— Хочу пить бэнди, пани![5] Вот!

Родни потрепал его за ухо.

— Ну нет, маленький пьянчужка! Немедленно спать!

Айя увела мальчика. Родни налил еще стакан. Мистер Делламэн… Делламэн Великий, комиссар округа, владыка над миллионами душ и главная цель всех женских интриг. На его обеденный сервиз смотрели, как на Святой Грааль. Это сравнение доставило Родни злое удовольствие. Как и все мужчины в Бховани, он недолюбливал Делламэна, и, как и все, не мог сказать почему.

Джоанна, не переставая болтать, снова склонилась над пяльцами:

— Я слыхала, Виктория де Форрест собирается быть в бордовом. Это просто неприлично!.. Миссис Камминг клянется, что видела, как вчера — в три часа дня! — у манежа Шестьдесят второго капитан Хедж держал Викторию за руку. Она уверяет, он прямо-таки гладил ее руку. Он такой необузданный, а она совсем созрела. Какая жалость, что ее отец не женится второй раз — это пошло бы ей на пользу…

Родни сонно кивал; мысли катились по привычной колее. В следующую пятницу — парад… Куда, Господи ты Боже мой, сипай Мангларам мог задевать свой штык?… Когда же полк получит из Дум-Дума винтовки нового образца?… понадобятся новые патроны… новая строевая подготовка…

Он задремал. Высокий мужчина лет тридцати, черноусый, с глубоко посаженными глазами. Мускулы на правой руке напряглись — с такой силой он сжимал подлокотник кресла; левая рука вяло свисала. Лицо поражало тем же сочетанием покоя и порыва: волевой подбородок и чувствительный рот, прямые черные волосы и нос с горбинкой. Пламя камина придавало дочерна загорелой коже бронзовый оттенок и скрадывало морщинки в уголках глаз. Огонь затрещал, и тут же мужчина открыл голубые глаза, холодные и настороженные. Все было тихо. В гостиной бесшумно горел камин. Глаза потускнели, краешки рта дернулись вниз. Теперь через Хребет путешествовали только деревенские жители да бродяги. Исчезли князья, не стало охотников и никуда не скакали гонцы с опасными поручениями. Шел последний день 1856 года. В Индии царил безмятежный мир. Моголы ушли, Клайв давно умер. Родни снова задремал.

гл. 2