Читаем Ночные гоцы полностью

Молчаливое ожидание становилось все тягостнее. Родни хмуро рассматривал профиль девушки, на котором застыло выражение непреклонной решимости. Она выбрала самого непредсказуемого человека, чтобы изводить своими вопросами. На другом конце города жил йог. Он был погружен в медитацию и не нарушил бы своего молчания ради белой женщины — он не отвечал никому. Через Хребет постоянно бродили факиры, большей частью шарлатаны, голые и дерзкие. Они выпросили бы у нее рупию-другую и издевательски благословили взамен. Но этот старый прокаженный звался Серебряный гуру из Бховани. И на свой лад он был настоящим гуру — мудрецом и учителем. Он мог объяснить ей то, что знал, а мог осыпать двусмысленными похвалами и пригрозить вечным проклятием. С годами его нрав портился. И горожане, и сипаи относились к нему с опаской и гордо показывали приезжим как местную достопримечательность. Он пользовался широкой известностью и огромным влиянием среди индусов, во что бы они ни веровали. На восток до самой Патны и на север до Мирута все знали Серебряного гуру из Бховани. Родни отвел глаза от толпы. От ветхих, сложенных из кирпича и земли, городских стен к солнцу поднимался пар. На пологих речных берегах пестрели ярко одетые женщины, рылись в отбросах бродячие собаки, всплескивала рыба в реке. Родни взглянул на небо. Сквозь ветви проступали силуэты двух коршунов: на высоте в несколько тысяч футов они медленно описывали круги над городом и рекой. Среди трепещущих листьев пипала, нестройно посвистывая «свиш-свиш-свиш», скакала стайка пестрых миниветок.[2] Никаких других птиц он не заметил.

Серебряный гуру поднял руку и устремил взор на мисс Лэнгфорд. Посыпались алые с золотом искры — миниветки сорвались с дерева и улетели. Бумеранг топнул копытом и мотнул мордой. Звякнула уздечка. Кобыла мисс Лэнгфорд покрылась потом, задрожала и подалась назад, натянув поводья.

Хлопая крыльями и хрипло каркая, на край возвышения опустилась ворона. Она склонила набок голову с колючими карими глазками и подскочила поближе. За ней появились еще две, за ними еще три, и еще одна… У Родни мороз пробежал по коже. Он торопливо огляделся. С юго-запада на небе проступали черные точки. Они приближались, увеличивались, обретали очертания — к пипалу стремительно слетались вороны, слетались по четыре и и целыми стаями. Покуда было место, они теснились на возвышении рядом с Серебряным гуру, потом стали налезать друг на друга прямо у ног столпившихся людей. Они хлопали крыльями, молча разевали клювы, и глаза их горели омерзительной преданностью. Родни вдруг осознал — достаточно знака, и он, задыхаясь, будет отбиваться от отвратительных крыльев, и грязные клювы будут метить в его глаза. Под деревом завоняло падалью. Гуру хрипло рассмеялся и воздел отливающие серебром руки над воронами:

— Много вас собралось! И что, у каждой — душа усопшего властителя? У тебя?… И у тебя? А у какой душа того, кто еще утром правил на востоке? А?

Казалось, его голос разорвал невидимые путы. Неподвижно застывшие люди встрепенулись и, тяжело дыша, расталкивая друг друга, устремились прочь. Бумеранг ржал, и Родни, перегнувшись в седле, придерживал всхрапывающую кобылку мисс Лэнгфорд.

Сорвавшись, Родни рявкнул:

— Не валяйте дурака! В седло!

Побледневшая мисс Лэнгфорд молча скакала рядом с ним, и только когда они были вблизи военного городка, сказала:

— Не понимаю.

— Вы многого не понимаете!

Англичанке нечего совать нос в дела гуру и факиров, особенно если они отдают колдовством. Кроме того, он сорвался, и она должна была это заметить. Он ответил резко, намеренно грубо, но она и не думала сердиться. Она продолжала сосредоточенно хмуриться и снова заговорила уже на подъездной аллее Хаттон-Даннов — вскинула голову и заявила:

— Я узнаю, что все это значит.

Родни холодно поклонился и, оставшись в одиночестве, пустил коня рысью. Он ехал, низко опустив голову, так что подбородок упирался в грудь. Лужи на дороге отливали черным вороньим блеском. Он вздрогнул — он тоже ничего не понимал. Кажется, в сорок втором году на окраине Президентства старик Булстрод видел, как какой-то факир проделал что-то подобное. И вроде бы он говорил, что вороны слетаются, потому что чуют близящуюся беду. Он уже был под голыми ветвями золотого мохура[3] и сворачивал на подъездную аллею, когда из-за кустов выбежал смуглый карапуз, споткнулся, упал и расплакался. Родни рванул поводья, соскочил на дорогу и подхватил ребенка на руки. Это был самый младший сын садовника. Слезы текли по его личику вперемешку с тушью, которой были накрашены крепко зажмуренные веки.

Родни ласково сказал:

— Ох, герой! Неужели тебе уже расхотелось жить? Ну-ну, все прошло.

По аллее спешила жена садовника. Она забрала ребенка, застенчиво улыбнулась Родни, и тут же снова прикрыла лицо концом сари. Он бросил поводья на холку Бумеранга, шепнул: «В конюшню, парень», и медленно направился к дому.