Читаем Ночи нет конца полностью

«Многие утверждают, что киностудия „Олимпиус продакшнз“ приступает к созданию последней картины в условиях чуть ли не полной секретности. Такого рода заявления неоднократно появлялись в массовых и специальных изданиях, и вследствие того, что руководство студии не помещало опровержений на этот счет, таким утверждениям зрители и критики стали придавать определенный вес». Я еще раз перечитал эту галиматью, написанную каким-то наукообразным языком, и тут понял, в чем дело: руководство студии собирается снимать фильм втайне, и его не заботит, как к этому относятся остальные. Ко всему прочему, обстановка секретности создавала будущей картине рекламу, подумал я. Далее в тексте стояло следующее:

«Иные объекты кинопроизводства (очевидно, автор этого бреда подразумевал кинофильмы) задумывались, а иногда и осуществлялись в условиях столь же секретных. Однако сведения об этих иных, часто мнимых шедеврах распространялись с расчетом получить как можно более широкую и бесплатную рекламу. Мы не без гордости заявляем: не это является целью киностудии „Олимпиус продакшнз“».

Ах вы мои умненькие, добренькие кинодеятели из «Олимпиус», подумал я, вам и бесплатная реклама уже ни к чему. Эдак, глядишь, и Английский национальный банк будет нос в сторону воротить, заслышав слово «деньги».

«Наше поистине заговорщическое отношение к этой работе, вызвавшей столько интриг и ложных предположений, по существу, обусловлено чрезвычайно важными соображениями: из-за того что сведения о фильме, попав в недобрые руки, могут привести к международным осложнениям, необходимы крайняя деликатность и утонченность – неотъемлемые качества создателей эпического полотна, которое, мы уверены, будет названо эпохальным. И все же огромный ущерб неминуем – в результате мирового скандала, который неизбежно произойдет, если сюжет фильма, который мы намерены снимать, станет известен третьим лицам.

Поэтому-то мы и потребовали от каждого участника съемочной группы заверенного нотариусом обязательства хранить молчание относительно данной картины…»

Мэри Стюарт чихнула, и я дважды пожелал ей здравствовать – во-первых, потому что она простудилась, во-вторых, потому что она заставила меня прекратить чтение этой высокопарной чуши. Чихнула опять, и я взглянул на нее. Девушка сидела съежившись, плотно сцепив пальцы, с бледным, осунувшимся лицом. Отложив папку, я скинул с себя одеяло, шатаясь из стороны в сторону, подошел к Мэри и сел рядом, взяв ее руки в свои. Они у нее были холодны как лед.

– Вы же замерзнете, – заметил я.

– Со мной все в порядке. Просто устала немного.

– Почему бы вам не спуститься в свою каюту? Там температура градусов на десять выше, чем здесь. Тут вы не уснете, вам все время приходится предпринимать усилия, чтобы не упасть.

– В каюте мне тоже не уснуть. Я почти не спала с тех пор, как… – Она замолчала на полуслове. – К тому же здесь меня почти… почти не мутит. Оставьте меня в покое.

– Тогда сядьте, по крайней мере, на мое место, в угол, – продолжал настаивать я. – Там вам будет гораздо удобнее.

– Прошу вас. – Мэри убрала свои руки. – Оставьте меня в покое.

Я ей уступил. Но сделав несколько шагов, остановился, затем вернулся и не слишком деликатно поставил ее на ноги. Девушка лишь изумленно взглянула и молча последовала за мной. Посадив Мэри в угол, я укрыл ее двумя пледами, положил ее ноги на диван и сел рядом. Несколько секунд она смотрела на меня, затем сунула ледяную руку мне под пиджак, ни слова при этом не говоря. Мне бы следовало умилиться такой доверчивостью со стороны девушки, но мелькнула мысль: если она сама или кто-то иной хотел постоянно держать меня в поле зрения, то более удобного случая, чем этот, не могло представиться. С другой стороны, если совесть ее чиста, как этот снег, залепивший окно над моей головой, то злоумышленник вряд ли решится предпринять направленные против меня враждебные действия, ведь Мэри фактически сидела у меня на коленях. Во всяком случае, такой поворот дела мне нравится, решил я, взглянув на спрятавшееся у меня на груди миловидное лицо.

Протянув руку к своему пледу, я обмотал его вокруг плеч, словно индеец племени навахо, взял объяснительную записку и принялся читать дальше. Две последующие страницы, по существу, представляли собой вариации на уже упомянутые темы, успевшие навязнуть в зубах: чрезвычайная художественная ценность работы и необходимость строжайшей секретности. После этого самовосхваления автор – очевидно, Хейсман – перешел к изложению фактов.