Читаем Ночь времен полностью

— I`m dying to.

Однако отчаянная смелость, которая овладела им в день их первой встречи, была следствием не только желания, но и бесстыдства, нарастающего с каждой порцией выпитого — ледяной прозрачной жидкости в конусообразных фужерах, предлагаемых в доме ван Дорена официантом в белом фраке, повиновавшимся указаниям хозяина, его изящным и властным жестам. Опьянение алкоголем, новизной, словами, одной и той же песней, снова и снова звучащей из граммофона, его собственным, слегка изменившимся голосом, чистым октябрьским небом над крышами Мадрида, лицами гостей (с большей частью которых, как он, к своему облегчению, понял, Джудит не была знакома, хотя все они оказались ее соотечественниками — дополнительный оттенок сообщничества), полотнами Пауля Клее и Хуана Гриса, белым прозрачным пространством, возвращавшим его в экзальтацию времени, проведенного в Германии, не в меньшей степени, чем желание, пробужденное Джудит, было тем самым спящим в нем летаргическим сном желанием, которым когда-то он пылал к своей возлюбленной, венгерке. Когда ван Дорен оставил их одних в своем кабинете, он, взглянув на часы, сказал: «Так, теперь мне и вправду пора уходить» — и с благодарностью, как некий незаслуженный подарок, воспринял ответную реплику Джудит, что и ей тоже и что она выйдет из этой квартиры вместе с ним, а в лифте облегченно вздохнет, быстрым жестом поправляя перед зеркалом волосы. Тогда они впервые шагали рядом: спустились на улицу, на свет дня, оказавшись среди толпы, ни от кого не скрываясь, когда еще не был упущен момент распрощаться, и ничего бы не случилось, можно было разойтись в разные стороны в обычном для пяти вечера пятницы людском потоке на проспекте Гран-Виа с его витринами, с его огромными вручную нарисованными на холсте афишами на фасадах кинотеатров, с клаксонами авто, с октябрьским солнцем, бликующим на хромированных элементах авто до рези в глазах, с тем настоящим, пока еще без будущего, неизбежного будущего, выпущенного на свободу одним лишь словом, которое могло и не прозвучать. Он мог сказать ровно то, что соответствовало действительности: что ему нужно срочно вернуться к себе в кабинет к разложенным на рабочем столе бумагам и планам, к переданным срочным телефонным сообщениям, на которые он должен ответить. Голова идет кругом: поедет с открытым окном — развеется. С каждой секундой открываются новые варианты будущего, они загораются, как вспышки в темноте, а спустя мгновение гаснут, уходят в небытие. Но ему хочется слышать ее голос, ее особую манеру произносить испанские гласные и согласные; хочется продлить это состояние легкого физического опьянения от одного ее присутствия рядом, столь неизбежного и явного желания, сколь и самой его возможности — внезапного ощущения полета в бездну в животе и слабости в коленях, чего не случалось с ним уже более десятка лет, могущественной неотвратимости чего-то, целого мира возбуждающей и таинственной женственности. Джудит стояла рядом, с улыбкой узнавания глядела на солнечный свет, заливавший балконы высотных зданий, на чистую синеву неба с рисовавшимися на нем очертаниями башни кинотеатра «Капитоль» и вдруг сказала:

— Смотрю вверх, и кажется, будто я в Нью-Йорке.

— Но ведь там же здания, вероятно, гораздо выше.

— Это не здания, а свет. Здесь сейчас точно такой же свет, как на Манхэттене. Вернее, каким он будет через шесть часов.

Он мог бы предложить ей вместе перекусить — Джудит, конечно, с улыбкой поблагодарит и скажет, что уже опаздывает к своим студентам или на какой-нибудь коллоквиум в резиденции или Центре исторических исследований. Мелькнула мысль о том, как он вечером вернется в свой дом, сумрачный и пустой, как откроет дверь и не услышит голосов детей, которые сейчас, должно быть, исследуют самые потаенные уголки сада вокруг дома в горах Сьерры или же составляют план какой-нибудь экспедиции, вроде описанных в романах Жюля Верна, на завтрашний день, когда он к ним приедет. Без долгих размышлений, легкомысленным, удивившим его самого тоном, призванным, однако, скрыть глубинную неуверенность, он сказал Джудит, что приглашает ее выпить по рюмочке в баре отеля «Флорида» — прямо тут, в двух шагах, на другой стороне улицы. После секундного колебания она согласилась, с улыбкой пожав плечами, и на миг оперлась на его руку, когда они переходили Гран-Виа среди движущихся автомобилей.