Читаем Ночь времен полностью

Со свистом, похожим на гудок корабля, поезд отдаляется от берега реки, прибавив скорости, въезжает, словно в туннель, под свод желтых, бурых, рыжих, сизых, краппа листьев и углубляется в лес — такой густой, что послеполуденный солнечный свет сюда едва проникает. Потоки воздуха от мощного поступательного движения поезда вздымают целые вихри палой листвы, отдельные листья взлетают и стайками испуганных бабочек бьются в оконное стекло, быстро оставаясь позади. Листья дубовые, кленовые, листья вяза, листья деревьев, которых он никогда прежде не видел, чьи кроны, пока еще густые у вершин, сбрасывают свой наряд, и листва кружится в воздухе, устилая землю, словно густой вихрь красных, коричневых, желтых снежинок, что ложатся между невероятными по толщине стволами, настоящими первозданными колоннами, покрывая ковром непроходимые заросли кустарника, некую существующую, кажется, от века чащу, встающую стеной всего в паре шагов от поезда, точно так же, как недавно совсем рядом с рельсами в его вагоны то и дело бился океанский бриз широченной реки. Взгляд теряется в глубине леса: от города, что остался позади всего в нескольких минутах езды, и от моста, что стоит прямо за спиной — свидетель столь близкого присутствия человека, — не остается как будто и следа; кажется, что континент замкнулся в себе, в истоках своих рек и ручьев, в царстве лесов, залечив все шрамы от вторжения сюда пришельцев. Эта бурная растительность может поглотить, покрыть собой руины каких угодно цивилизаций. В приоткрытое окно проникает теперь не соленый ветер водорослей и моря, а аромат листвы, мокрой земли и плодородной почвы, растительных останков, перегнивающих под сенью непроходимых зарослей. А вот все сосновые рощи, некогда полностью покрывавшие горы Сьерра-Морена и Сьерра-де-Касорла, пошли под топор, чтобы из них построили корабли Армады Филиппа И, которые впоследствии, всего за несколько часов шторма, затонули у берегов Англии. Сгинувшие лесные звери, лишившиеся гнезд и пристанища птицы, сошедшая со склонов, размытая дождями земля, не удерживаемая более корнями деревьев, и в конце концов — голые безжизненные скалы, суровая родина козопасов, изможденных крестьян и разных юродивых, готовых продолжить рубить и жечь, не оставляя места для жизни даже скорпионам.