Читаем Ночь времен полностью

Археологическое изучение пассажира поезда, отправившегося с Пенсильванского вокзала в четыре часа пополудни в один из дней октября 1936 года; не того, что лежит в его чемодане, как две капли воды похожем на чемодан приехавшего из-за границы, а содержимого его карманов: билет на поезд; памятка с правилами поведения в случае чрезвычайной ситуации, вручаемая каждому пассажиру, взошедшему на борт лайнера компании «Манхэттен»; почтовая открытка с уже наклеенной маркой, которую, терзаясь угрызениями совести оттого, что не пишет детям, он поклялся себе бросить в почтовый ящик, добравшись до конечного пункта, несмотря на то что не знает, получили ли они хоть одну из тех, что он посылал, начиная со следующего после отъезда из Мадрида утра, когда опустил первую открытку в почтовый ящик в Валенсии, на только что политой площади с пальмами; монеты по десять испанских песет, французские сантимы, малюсенький медный цент, провалившийся в дыру в кармане, где скапливаются засохшие крошки хлеба — на такой глубине, куда не достают даже ногти; завалявшаяся почтовая марка; перьевая ручка — подарок Аделы на его последний день рождения, идею подарка подсказал — да и продал ей с небольшой комиссией — профессор Карл Людвиг Россман, воспользовавшийся случаем, когда в очередной раз пришел в дом к Игнасио Абелю встретить свою дочь после урока немецкого языка, который она преподавала его детям; жетон на наземное метро; два письма от двух женщин, столь же непохожих друг на друга, как и почерк той и другой (каждое из писем знаменует собой конец этапа обеих сторон его жизни, тех самых, относительно которых он какое-то время думал, что они никогда не столкнутся и не сольются, что это смежные комнаты в отеле, разделенные звуконепроницаемой перегородкой, что это параллельные миры). Фотокарточки в сильно потертом бумажнике, разбухшем от никому не нужных документов и удостоверений: паспорт, членский билет Всеобщего союза трудящихся и Социалистической партии^{53}, членский билет Коллегии архитекторов, пропуск с датой 4 сентября 1936 года, дающий право проезда «в город Ильескас провинции Толедо с целью эвакуации ценных произведений искусства, национального достояния, находящегося под угрозой уничтожения мятежниками». Пропуск говорит об угрозе, не о наступлении. Слова заменяются в надежде, что факты перестанут быть таковыми, если назвать их иначе. Что враг продвигается и нет силы, способной его остановить или, как минимум, затормозить наступление, а есть только плохо организованные группки милиционеров, которые от бахвальства мгновенно переходят к состоянию паники и обращаются в беспорядочное бегство после первых же выстрелов; что они погибнут жертвенной и бесполезной смертью храбрых, не понимая, где враг, не разглядев во внезапно начавшейся суматохе, что вокруг идет бой; что они падают на землю от отдачи в плечо, или же винтовки у них без патронов, или они и вовсе деревянные, или это огромные пистолеты, раздобытые при грабеже казармы Куартель-де-ла-Монтанья^{54} и теперь бессмысленно разряжаемые в воздух в попытках подбить самолет, летящий на малой высоте над шоссейной дорогой и поливающий все под собой пулеметными очередями; что стреляют милиционеры по кронам деревьев, колышущихся на ветру, потому что кому-то почудилось, что кроны кишмя кишат неприятелем. «Захваченные мятежниками пункты, рассматриваемые ими в качестве опорных и решающих бастионов, с каждым днем оказываются во все более отчаянном положении, и если они пока еще не сдались правительственным войскам, то исключительно по той причине, что наши победоносные силы намерены не снести эти города с лица земли, но взять их, сохранив для Цивилизации и Республики». Быть может, они уже вошли в Мадрид и этот вечер — первый вечер оккупации, когда после шести вечера молчаливые улицы уже погружены во тьму, неотличимую от внутренности чернильницы или колодца. Быть может, к тому часу, когда поезд прибудет на станцию, где находится Бертон-колледж, газетный киоск встретит его заголовками с еще не высохшей типографской краской, кричащими о падении Мадрида.