Читаем Ночь времен полностью

Профессор Россман был вроде уличного торговца самыми обыденными и самыми невероятными вещами. Он одинаково рассуждал о практических достоинствах изгиба ложки и об изысканных визуальных ритмах радиусов колеса движущегося велосипеда. Другие преподаватели школы с энтузиазмом занимались прозелитизмом нового, а профессор Россман открывал новизну и сложность, которые скрыты, но все же действуют в том, что существовало всегда. Он расчищал центр стола, ставил туда волчок, купленный по дороге у игравших на улице детей, с внезапной ловкостью запускал его и наблюдал, как тот вертится, так завороженно, будто присутствовал при вращении небесного тела. «Изобретите что-нибудь такое, — с улыбкой бросал он вызов ученикам, — изобретите волчок, или ложку, или карандаш, изобретите книгу, которую можно носить в кармане, а в ней „Илиада" или „Фауст" Гёте; изобретите спичку, ручку кувшина, весы, складной столярный метр, швейную иглу, ножницы, усовершенствуйте колесо или авторучку. Думайте о времени, когда каких-то из этих вещей не существовало». Затем он бросал взгляд на наручные часы — профессора восхищала эта новинка, по его словам появившаяся у британских офицеров во время войны, — собирал вещи, складывал предметы изобретателя-лунатика или старьевщика в портфель, наполнял ими карманы и прощался со студентами наклоном головы и подобием военного прищелкивания каблуками.

«Мой дорогой друг, неужели вы не помните меня?»

Но прошло не так уж много времени. В Барселоне меньше шести лет назад профессор Россман, более корпулентный и более лысый, чем в Веймаре, в костюме, вероятно, от того же портного, который обшивал его еще до 1914 года, делая быстрые птичьи движения, бледными глазами филина за стеклами очков осматривал последние детали павильона Германии на Всемирной выставке. Нужно было удостовериться, что, когда Мис ван дер Роэ нанесет княжеский визит в Барселону, со своим моноклем прусского чиновника и длинным черным эбеновым мундштуком, куда он жестом хирурга вставлял сигареты, все будет практически готово. Профессор Россман брал Игнасио Абеля под локоть, расспрашивал о его работе в Испании, сокрушался, что тот не возвращается в школу — теперь-то, когда все стало гораздо лучше, когда открыт новый потрясающий центр в Дессау. Он проводил рукой по полированной поверхности темнозеленого мрамора, чтобы удостовериться в его чистоте; проверял ровность расстановки мебели и скульптуры; рассматривал с очень близкого расстояния табличку, как будто чтобы удостовериться в точности печати. В том строгом и свободном пространстве, которое никто еще не посетил, профессор Россман казался еще более анахроничным с этим своим жестким воротничком, туфлями как в 1900 году, своей строгой вежливостью имперского чиновника. Но его руки прикасались к вещам с той самой всегдашней алчностью, проверяли плотность, углы, изгибы, а в глазах была та же извечная смесь вопроса и удивления, словно бесстыдная необходимость видеть все это, детское счастье бесконечных открытий. Теперь его склонность к веселости окрепла, как и физическая форма, и он с облегчением вспоминал совсем недавние годы неизвестности, инфляции и голода, когда он частенько носил в своем бездонном портфеле или в кармане вареную картофелину, которая составляла весь его дневной рацион, когда в неотапливаемых аудиториях школы было так холодно, что заледеневшие пальцы не могли удержать мел. «Но вы же тоже это прекрасно помните, друг мой, вы ведь провели с нами ту зиму тысяча девятьсот двадцать третьего года». Теперь профессор Россман смотрел в будущее с определенным спокойствием, хотя, в глубине души, и с опаской человека, уже однажды видевшего крах мира. «Вам следовало бы вернуться в Германию. Берлин просто не узнать. Сейчас строится столько новых прекрасных зданий. Их фотографии, конечно, покажут в журналах, но вы же знаете, что посмотреть вживую — совсем другое дело. Берлин теперь похож на Нью-Йорк! Вам обязательно надо увидеть новые районы с недорогим жильем, магазины, ночное освещение. Некоторые вещи, о которых мы мечтали в школе посреди катастрофы, как будто воплощаются в жизнь. Кое-какие, не многие. Но вы ведь знаете, чего стоит даже немногое, если оно сделано хорошо».