Читаем Ночь времен полностью

— Там никто не знает, что он собирается делать. На войне никто ничего не понимает. А те, кто вроде бы что-то понимает, — либо успешные обманщики, либо безумцы, либо самые опасные негодяи. Я видел войну своими глазами. Никто мне о ней не рассказывал. Видел ее в Марокко, еще в юности, и теперь увидел опять, в Мадриде: все одно и то же — ничего общего с противостоянием одной армии другой, когда одна наступает, а другая отступает, потом раздается звук горна — все закончилось, и теперь следует собрать павших. На войне никто не может понять, что происходит. Кадровые военные делают вид, что они понимают, только это неправда. Единственное, чему их, в лучшем случае, научили, так это маскироваться и посылать в бой других, впереди себя. Взрывается бомба — и тебя убивает, или ты падаешь на месте, истекая кровью и зажимая руками вываливающиеся кишки, или остаешься без глаз, без ног, без половины лица. Впрочем, ради этого необязательно даже оказаться на фронте. Ты идешь себе в кино или в кафе на Гран-Виа, а когда выходишь, прилетает снаряд или с неба падает зажигательная бомба, и если тебе повезет, то ты и не успеешь понять, что сейчас умрешь. Или кто-нибудь на тебя донесет, потому что ты ему несимпатичен или по той веской при чине, что однажды он видел, как после мессы ты выходил из церкви или читал газету «АБС», и вот тебя уже везут на машине в Каса-де-Кампо, а на следующее утро с твоим мертвым телом играют мальчишки, вставляя в рот зажженную сигарету и обзывая придурком. Вот что такое война. Или революция, если это слово видится тебе более уместным. Все остальное, что тебе расскажут, — вранье. Все эти парады, такие красочные в кинофильмах и иллюстрированных журналах, все эти плакаты, лозунги, «Но пасаран»^{154}. Храбрые и честные залезают в кузов старенького грузовика и отправляются на фронт, но противник просто скашивает их всех из пулеметов, не дав им даже прицелиться из винтовки, которой они в большинстве случаев и пользоваться-то не научились, или же у них нет патронов, или патроны вообще не те. И через какие-то полчаса все они — покойники или остались без обеих рук или ног. Те, кто с виду больше всех храбрится и кажется самым рьяным революционером, остаются в тылу и пользуются винтовкой и сжатой в кулак рукой исключительно для того, чтобы не платить за себя в барах или в домах терпимости. Фашисты крепят пулеметы на аэропланы и развлекаются, расстреливая колонны беженцев — крестьян и ополченцев, которые бегут в Мадрид. Милиционеры зря тратят патроны, паля из ружей по аэропланам, потому как им невдомек, что даже если с меткостью все в порядке, то у ружья все равно недостанет дальности стрельбы, чтобы в самолет попасть. А летчик разозлится и вместо того, чтобы лететь, куда летел, развернется и давай шпарить по ним из пулемета в чистом поле, будто по муравьям. На войну, в те места, где действительно можно погибнуть, идут исключительно те, у кого нет другого выхода: их либо отправляют туда насильно, либо они доверились пропаганде — им задурили голову знаменами и гимнами. Каждый, кто имеет такую возможность, старается удрать, кроме разве что наивных дурачков или тех одурманенных, которые первыми же и погибнут или станут инвалидами, обезображенными калеками. И не в первый же день, а в первую же минуту. Некоторые даже не успевают понять, что они на фронте. У других и оружия нет. Они думают, что пойти на войну — это построиться рядами в колонну и печатать строевой шаг под музыку духового оркестра, играющего «Интернационал» или «Вперед, на баррикады»^{155}. Но стоит им увидать впереди врага, как они теряют способность даже бежать — так дрожат колени, и от страха они просто обсирают-ся. И это не фигура речи. Сильный испуг ведет к диарее. Ну а те, другие, без спешки и без малейшего труда их отстреливают. Как кроликов на охоте. Знаешь, что им нравится? Им надоела эта работа — слишком легкие смертоубийства, вот и ищут себе развлечений. Что они делают с женщинами, ты и сама можешь себе представить. А мужчинам они чаще всего сначала отрезают нос и уши, а потом перерезают горло. Отрезают яйца и запихивают их в рот. Насаживают на черенок от швабры голову без носа и ушей и носят ее по улицам. Однако тем же самым занимаются подчас и наши. Не смотри на меня так. Это не вражеская пропаганда. Я сам видел, как по улицам Мадрида несли отрезанную голову генерала Лопеса Очоа^{156}. У левых партий и профсоюзов к нему накопилось немало претензий — его ненавидели, ведь это он командовал войсками в Астурии в тридцать четвертом. Восемнадцатого июля он находился в госпитале Карабанчель, ему там что-то прооперировали, так вот, какому-то храбрецу пришло в голову укокошить его прямо в госпитале. Ну и убили, а потом потащили тело по улицам, отрезав голову, уши и яйца. Было похоже на процессию гигантов и большеголовых^{157} — позади гурьбой бежали мальчишки. Я видел, что что-то несут, но сперва не мог понять, что же это такое. Вокруг глаз и рта кишмя кишели мухи. Щеки раздулись — рот нафарширован яйцами. Было похоже на карнавальную маску или на раскрашенную картонную голову. Кровь стекала по палке, руки того, кто ее нес, были красные до локтей. А ведь ему еще и отбиваться пришлось — так много нашлось желающих эту палку поносить. Ты, верно, скажешь мне: те, другие, намного хуже. Ничуть в этом не сомневаюсь. Насмотрелся я и на их подвиги. Это ведь они взбунтовались, они повинны в том, что началась эта бойня. И да, они заслуживают пораження, но и мы допустили столько варварства и наделали столь ко глупостей, что победы не достойны.