Читаем Ночь времен полностью

Раздается хрустальный звон — кончик вилки президента Альмейды ударяет по краю бокала с вином — и выводит его из глубокой задумчивости. Ван Дорен, подняв бровь, подает ему знак с благожелательным видом участника длительного театрального представления, который интересуется происходящим, но неизменно балансирует на грани скуки: настал час неизбежного спича, время тоста, и из своего далека он приводит Абеля в чувство. Постепенно смолкли голоса, стук приборов и звон фужеров, и на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая только воем бушующей за окнами бури и гудением ветра в трубе. Президент зажег сигару и с задумчивым видом глубоко затянулся перед началом речи: с бокалом вина в руке он нависал над Игнасио Абелем, преисполненный уверенности в своем превосходстве. Волос — очень светлых, почти белых, и тусклых — было у него немного, лицо имело оттенок спелого красного яблока с тоненькими прожилками вен на щеках и кончике носа, он весь лучился переливающим через край здоровьем, румянцем, граничащим с гиперемией, и избытком, как, впрочем, и этот стол, уставленный тарелками с огромными порциями еды, осилить которые не смог никто, как и весь дом, изобилующий колониальной мебелью, книжными полками с корешками обтянутых кожей ценных книг, с картинами и светильниками, коврами и фотографиями в рамках на буфетах и каминной полке, где президент Альмейда, запечатленный в обществе разных знаменитостей, улыбается в камеру ровно в тот момент, когда пожимает им руку (на самом видном месте — снимки с первой леди и президентом Рузвельтом во время одного из их визитов, отнюдь не редких, в Бертон-колледж, расположенный по соседству с их фамильной резиденцией в Гайд-парке). В столовой красуется портрет президента Альмейды, писанный маслом. На каминной полке — бронзовый бюст президента Альмейды. В коридоре, среди старинных масляных пейзажей с видами берегов реки Гудзон, имеется карандашный рисунок, явным образом эскиз его портрета. Речь надлежало слушать с подобающим выражением лица: согласия, интереса, потворства, с готовностью посмеяться шуткам президента, которыми он пересыпает свою речь, неоднократно повторяя их на подобных ужинах, и вновь обрести приличествующую серьезность в тот момент, когда президент начнет говорить о темных перспективах Европы и упомянет традицию гостеприимства их колледжа, ничем не уступающую таковой всей этой страны, в течение трех столетий являющейся прибежищем для выходцев из самых разных мест, плавильным котлом, государством, возвеличенным духом тех, для кого оказались узки границы их родины. «Я смотрю вокруг, вокруг этого стола, — и он обвел взглядом стол, медленно поворачивая голову и глаза, увеличенные стеклами очков, — и вижу детей, внуков и правнуков эмигрантов — людей, чьи фамилии говорят о различных корнях: это и голландцы, и шведы, и французы, и португальцы, как мои собственные предки — Альмейда. И испанцы, — продолжал он, вначале остановив взгляд на докторе Сантос, а потом, поскольку говорил чрезвычайно серьезно уже очень долго, вставил учтивую шутку: — Надеемся, что доктор Сантос не является потомком Великого инквизитора», — что вызвало дружный смех и краску смущения на щеках упомянутой коллеги. Наконец, завершая обзор лиц гостей и обращений к ним, президент Альмейда перешел к Игнасио Абелю, не преминув показать, что хорошо знает, как произносится его фамилия и на какой слог падает в ней ударение — красное лицо, сигара в толстых пальцах одной руки и бокал вина в другой, поднятой чуть выше, блики от камина и огромной хрустальной люстры на его гладких округлых щеках, на манишке его рубашки, растянутой мощными плечами по мускулистой груди. Он верит в свое бессмертие, подумалось Абелю в мимолетной вспышке ясновидения, пока он вежливо улыбался и ожидал конца этой речи, чтобы выразить свою благодарность и осмелиться произнести несколько английских фраз, давно крутившихся в его голове; он думает, что никогда не состарится, что на его голову никогда не обрушатся несчастья, что дом его никогда не будет ни атакован, ни подожжен, что среди ночи его никогда не поднимут с постели, чтобы прямо в пижаме увезти на пустырь и пристрелить в свете горящих фар. Вынырнув из этих мыслей, он вновь стал слушать: теперь президент Альмейда говорил о нем, называя его our new colleague, distinguished guest, outstanding, leading, accomplished[79], поглядывая искоса на ван Дорена и Стивенса, словно запрашивая подтверждения, что те характеристики, которые эти двое вложили в его уста, достоверны, словно вдруг, в очередной раз собравшись произнести имя Абеля, он на миг в них усомнился. После завершения тоста и кратких аплодисментов упомянутый гость поднялся — голова у него шла кругом от выпитого вина — и сглотнул слюну: снова, в его-то годы, он новичок, гость с кредитной историей скорее сомнительного свойства, и ему вспоминается сладкий голос Джудит, по которому он так тоскует, ощутив внезапно вспыхнувшее к ней физическое, подобное боли в суставах, желание, четко осознаваемое, когда он собрался что-то выговорить пересохшим ртом: stepping on thin ice.