Читаем Ночь времен полностью

Слова и имена, оброненные невзначай, воздействуют на настоящее мгновенно и с эффективностью химической реакции. Всего несколько капель — и все уже утратило очевидность, стало размываться: ужин под огромной люстрой в столовой, лица и голоса, ветер и ливень, сотрясающие оконные стекла, — что все это в сравнении с эффектом от добавленной субстанции, тем более действенной, что организм долгое время был ее лишен и теперь реагирует внезапно, во всем блеске вспыхнувшего влечения, его цельности и полноте, в несколько секунд избавившись от скопленной за долгое время инерции покорности, словно электрическим током пронзенный до самых нервных окончаний не надеждой на скорое удовлетворение желания, а всего лишь словесным обозначением такой возможности: неверно то, что Джудит Белый необратимо принадлежит прошлому; она — не только силуэт в его памяти; она продолжает жить своей, отдельной от него жизнью, она вернулась в Америку, она, возможно, застала мать в живых и была рядом с ней, когда та умирала, следовательно, с большой долей вероятности она могла бы сейчас, к примеру, участвовать в таком же ужине с его скукой бесконечной череды повторяющихся лиц и академических обменов любезностями; и прямо в эти минуты она находится там, куда на поезде или автомобиле доехать можно за считаные часы; она настолько реальна, что пребывает в том же пласте действительности, что и поэт Салинас, имя которого так естественно сорвалось с языка доктора Сантос, не подозревавшей, что тем самым она протягивает еще одну ниточку к Джудит, поскольку в прошлом учебном году Джудит была его студенткой в Мадриде, на факультете философии и филологии. У нее был сборник стихов Салинаса с автографом автора, и она время от времени просила Игнасио Абеля почитать ей их вслух, чтобы помочь с интонацией, и спрашивала о значении трудных слов. (Как же странно казалось ему читать эти стихи и думать, что автора могла вдохновить сеньора Салинас, близкая подруга Аделы, хотя и на несколько лет ее старше, такая же большая любительница английского чаепития и лекций для дам в клубе «Лицей», однако еще более странно вспоминать теперь о клубе «Лицей» и думать, что некогда он существовал, причем не в какой-то неизвестной стране в далеком прошлом, а всего лишь год назад, и даже не год, а несколько месяцев, еще и в Мадриде, в том самом городе, над которым прямо сейчас кружат бомбардировщики Гитлера и Муссолини и на который, возможно, еще до рассвета пойдет в наступление враг: «Franco’s rebel troops seem to be tightening their grip around three sides of Madrid»[77], — утверждала газета, которую этим утром нервно перелистывал Игнасио Абель в преподавательском клубе, словно не сообщая новость, а сухо обозначая ход судьбы.) «Наши жены дружат», — сказал он, возвращаясь к прерванному разговору после зависшей паузы, которую доктор Сантос не могла не заметить, и, дабы вознаградить ее за терпение, поспешил продолжить беседу, с невыразимым облегчением оттого, что можно отдохнуть от английского: из окна рабочего кабинета в Университетском городке каждое утро он имел возможность провожать глазами машину профессора Салинаса, когда тот отправлялся на факультет философии и филологии, и он не раз встречал того в здании факультета. Доктор Сантос слушала, наклонившись к собеседнику и являя собой смесь бесцветной испанской внешности и американских привычек: вилка и нож замерли над тарелкой, что на американском языке жестов означает высшую степень внимания. Ей и в голову не могло прийти, что Игнасио Абель говорит вовсе не для нее, а для себя самого, стремясь продолжить свое тайное погружение во вновь обретенную зависимость от Джудит, чье имя едва не сорвалось с его губ: рассказывая о своих встречах с Педро Салинасом на факультете философии, в действительности он вызывал ее неким заклинанием, не упоминая имени, предаваясь воспоминаниям об одном из тех многочисленных случаев, когда и смирение, и достоинство, и обычный порядок его жизни пускались под откос, потому что в жизнь его врывался звонок телефона, а в трубке звучал голос Джудит. Трезвон раздавался неожиданно и необычайно громко, чему было простое объяснение: звонящий находился совсем рядом, на факультете. Она только что вышла из аудитории, с семинара Салинаса и, увидев в вестибюле ряд новеньких, только что установленных телефонных кабинок, не смогла удержаться от искушения. Она попросила немедленно приехать за ней на факультет и тут же повесила трубку, чтобы он не успел спросить, где именно она будет его ждать. Он соврал что-то секретарше, надел пиджак и быстрым шагом, чтобы никто его не остановил, делая вид, что спешит по срочному делу, прошел через отдел. Какую бы придумать отговорку, если по дороге попадется знакомый? Он увидит Джудит в людном вестибюле или в толкучке кафетерия, и придется сдерживаться, чтобы не обнять ее. Сила, гнавшая его вниз по лестнице, не имела ничего общего с волей; теплый весенний воздух, от которого трепетали ноздри, пахнул вывороченной землей и имел отношение к совсем другой жизни, не той, которую он только что поставил на паузу, зафиксировал, как на фотоснимке, в тот миг, когда поднял телефонную трубку. Сев в машину, он за пару минут преодолел расстояние между зданием технического отдела и факультетом. Взбежав по ступеням лестницы, вдалеке он увидел декана, Гарсию Моренте, в совиных очках и с абсурдными, как у разбойника, бакенбардами, и тут же отвел взгляд в сторону, не желая здороваться. Лучи утреннего солнца, пронзая высокий витраж, преображались в жемчужное сияние, которое заливало весь вестибюль и поблескивало на полированных поверхностях, кафельной плитке стен и поручнях лестницы, на мраморных плитах, среди которых эхом отзывались шаги студентов, удары молотков, смутный гул голосов, и все это громко, как всегда бывает в только что построенном здании, пропитанном запахом свежей краски и лака. Поискав Джудит в кафетерии, он вернулся в вестибюль и, повинуясь внезапному озарению, вскочил в один из постоянно двигавшихся автоматических лифтов. Нашел он ее на террасе: она стояла, опершись о перила: волосы откинуты назад, лицо обращено к пока еще ласковому мартовскому солнцу, спина — к зубчатому горизонту Гвадаррамы, казавшемуся еще выше со своими заснеженными вершинами, ноги голые, в коротких белых носочках. Мне хотелось, чтобы ты искал меня, наверняка не зная, найдешь ли.