Читаем Ночь времен полностью

Имя ее прозвучало, и вот они смотрят друг на друга и молчат, меряются взглядами через лесную опушку. Закапал мелкий дождик, беззвучно окропляя листву. Со спортплощадки донеслись разрозненные аплодисменты и несколько резких свистков. Игнасио Абель закрыл блокнот и убрал его в карман пиджака, почему-то обнадеженный и встревоженный одним лишь звуком имени Джудит, подтвердившим реальность ее существования.

— Вы, судя по всему, испытываете желание спросить, знаю ли я что-нибудь о Джудит, но не решаетесь. Как тогда, той ночью в Мадриде, помните? Город пылал, а вы хотели только одного: найти ее. Вы очень сдержанны — одобряю. У меня лютеранское воспитание — я такой же. Однако мне не нравится, что вы не доверяете мне. Я ведь делом доказал вам свою лояльность. Вытащить вас из Испании и добиться того, чтобы вы приехали в Бертон-колледж, было не так-то легко.

— Простите, я не успел поблагодарить вас.

— Речь не об этом.

Свежий порыв ветра, развеяв мелкие капельки дождя, обрушил на землю ворохи листьев, и они зашелестели сухими кончиками, коснувшись земли. Небо сделалось темно-серым, подчеркнув тени густого леса. Все предвещало скорый ливень. Прежде чем заговорить, Игнасио Абель сглотнул комок в горле.

— В Париже вы были ее любовником?

— Вот она — искрометная испанская ревность! — Ван Дорен смотрел на него с улыбкой, с симпатией, почти с благосклонностью. — Я-то полагал, вы считали само собой разумеющимся, что женщины меня не привлекают.

— Возможно, вас привлекала исключительно Джудит.

— Не говорите в прошедшем времени. Джудит чрезвычайно меня привлекает. Больше, чем любая другая женщина, и больше, чем многие мужчины. Она понравилась мне с первого взгляда, с той первой минуты, когда я увидел ее на палубе парохода, только что отчалившего от берегов Америки. В этом мы с вами похожи. Мне нравилось ее желание всем насладиться и все увидеть — без грана иронии: это было желание идеальной студентки, которой она, по-видимому, и была. Чтобы гореть таким истинным энтузиазмом, нужно обладать недюжинным благородством. Докторантурой Джудит стала Европа. Все то, что есть в Европе, — вся ее архитектура, все музеи и каждое полотно в них. Не думаю, что найдется хоть кто-то, кто больше, чем она, времени провел бы в музеях, кто испытал бы большее счастье в Лувре или в Же-де-Пом, в галерее Уффици или в Прадо. И с тем же восторгом усаживалась она за столик какого-нибудь кафе, чтобы написать открытку или письмо, указав в качестве обратного свой парижский адрес. Помните бесконечные письма, которые она писала матери? Страницу за страницей, рассказывая обо всем, будто выполняла домашние задания, предъявляя свидетельства того, сколько всего нового она узнала. Американцы, приезжающие в Париж, при первой возможности усаживаются за столик кафе в квартале Сен-Жермен-де-Пре и принимают страшно усталый вид тех, кто все уже посмотрел, кому больше не нужно быть туристом. Быть туристом — состояние на редкость унизительное, просто ужасное. Но Джудит это нимало не смущало. Она горела желанием подняться на Эйфелеву башню, послушать мессу с григорианским песнопением в соборе Парижской Богоматери и совершить ночную прогулку по Сене в bateau mouche[66]. А еще зайти в Shakespeare and Company и часами перебирать там книги, которые ей так хотелось прочесть, между делом поглядывая, не появится ли на пороге Джеймс Джойс или Хемингуэй. Джудит — великая американская энтузиастка. Она американка в большей степени, чем кто-либо иной, ведь ее родители — русские евреи и говорят по-английски с жутчайшим акцентом. Ее мать, как вы знаете, отдала все свои сбережения, чтобы дочь смогла позволить себе путешествие в Европу, и Джудит чувствовала себя обязанной показать, что все деньги матери, до последнего цента, потрачены ею с пользой. Человек инвестирует заработанные с таким трудом деньги, рассчитывая получить прибыль. То squeeze dry every penny of it[67]. Джудит возмутилась бы, доведись ей услышать эти мои слова, но это очень еврейское отношение к деньгам. Очень еврейское и очень американское. Деньги в нас не вызывают стыда, характерного для вас, европейцев, в особенности для испанцев. Каждый цент, который опускала ее мать в жестянку, припрятанную в кухне, без преувеличения олицетворял собой маленький подвиг, если вы подумаете о том, как жила в последние годы моя страна: это был подвиг для людей того класса, к которому принадлежит Джудит. Цент к центу, звон медной монетки о дно жестяной коробки, затертые долларовые бумажки. Впрочем, вы в молодости тоже ведь вели подобную жизнь, если я не ошибаюсь. У меня дар — угадывать, как живут или как жили другие люди. Мой единственный талант. У вас другой талант — видеть то, чего еще нет.

— Вы не ответили на мой вопрос.