Читаем Ночь времен полностью

Во второй день своих поисков профессора Россмана он шел по улице и на каждом лице узнавал ту или иную разновидность и дозу страха, заметного тем в большей степени, чем сильнее его старались скрыть, зачастую под маской эйфории или безразличия, лихачества или просто угрюмости. Страх читался и на лицах беженцев — крестьян, что двигались по улице Толедо, погрузившись в ужас воспоминаний о том, чему они уже стали свидетелями, однако грохот и масштабы города пугали их еще больше; замечал он страх и в тех, кто выходил из метро или вагона трамвая на конечной остановке — пустынной окраине, где тем утром и сам он высматривал среди мертвых тел профессора Россмана; на лицах мертвецов страха не было, вместо страха — гротескная гримаса; его поразило, что многие лежат на боку, подтянут к животу ноги, под головой вместо подушки — согнутая рука, словно всех их внезапно сморил глубокий сон и они улеглись спать там, где стояли; где угодно, при любой погоде. Но страх был и в тех, кто по доброй воле, ради удовольствия, приезжал сюда прогуляться среди трупов, кто пальцем показывал то на позу, то на что иное, что вдруг представилось странным или смешным, кто пинал голову мертвеца, чтобы увидеть лицо, если тело лежало на животе. Страх сквозил в насмешках, страхом сочилась тишина; страх был в усталом безразличии работников муниципальной службы, грузивших тела в мусорные грузовики, страх был в скрупулезности судебных чиновников, составлявших акты и посматривавших на часы, чтобы зафиксировать время обнаружения тела. Мужчина, личность не установлена, пулевые ранения в голову и грудь, стрелявшие неизвестны. Он опять отправился к Бергамину. Того еще не было, но на месте оказалась его секретарша, только другая, не та, что была вчера, и эта женщина ровным счетом ничего не знала об исчезновении профессора Россмана, однако аккуратно еще раз записала все данные, в том числе зафиксировав адрес Игнасио Абеля и номер его домашнего телефона. Потом на ходу он вскочил в трамвай, ползущий вверх по бульвару Ла-Кастельяна, и вышел возле Музея естественных наук и подъездной дороги к Студенческой резиденции. Не Негрин ли как-то раз с болью и горечью говорил ему, что и здесь каждое утро находят расстрелянных? «На наших спортивных площадках, мой дорогой Абель, возле ограды музея, в одном шаге от бедной моей лаборатории, закрытой бог знает с какого уже времени».

— Мне хорошо их слышно отсюда, это же совсем рядом, — проговорил Морено Вилья, бледный, сильно постаревший, худой и небритый, как нищий или мученик со столь любимых им полотен Риберы, поскольку решил отпустить бороду.

Резиденции стала казармой народной милиции и штурмовой гвардии. Возле рецепции — караулка, туда и обратно ходят люди с винтовкой на плече, там и сям на полу лежат тюфяки, пахнет табаком и скотным двором. Стены увешаны от руки намалеванными лозунгами, пол усыпан окурками. Коридор, ведущий к комнате Морено Вильи, заставлен госпитальными койками, на них — раненые милиционеры, все пропахло антисептиками и кровью, воздух гудит мухами и приглушенными разговорами. Пожелтевшие, плохо выбритые лица без всякого интереса следят за его продвижением, во взглядах — страх, но страх особого рода: этот не похож на другие виды страха, этот — мрачный непроницаемый страх тех, кто лицом к лицу встречался со смертью.

— Сперва я слышу натужный рев мотора на подъеме, потом хлопают двери — открываются и закрываются, и команды, иногда — хохот, как на гулянке. Затем — залп, за ним одиночные выстрелы: это их добивают. По количеству выстрелов я узнаю, скольких убили сегодня. Бывают дни, когда то ли у них из рук все валится, то ли они в доску пьяные, в таком случае процесс сильно затягивается.