Читаем Ночь времен полностью

Прежде чем поезд показался из-за повторявшего изгиб реки поворота, прозвучал гудок — низкий, как сирена корабля в тумане, отчего завибрировали провода линии электропередачи, металлические решетки и железные опоры крытого перехода над перронами, где внимательный взгляд различил бы мужскую фигуру за стеклом. Главное здание вокзала, которое увидит встревоженный путник, едва поезд выйдет из кривой, напоминает альпийский замок на вершине голой скалы, у подножия которой лежат пути — так близко к воде, что до них едва не доплескивают легкие поднятые моторной лодкой волны. «Райнберг»: кто-то, раздумывая, как назвать станцию, явно вспомнил о лесистых утесах над Рейном, а потом та же ностальгия воплотилась в остроконечных башенках вокзала. Надземный переход над путями, похожий на крытый мост, и высокая металлическая лестница соединяют главное здание с платформами. На одной из них, той, что ближе к реке, только что поднявший воротник пиджака мужчина, заслышав приближение поезда, посмотрел на часы, а потом перевел взгляд на стекло, за которым, он это знает, стоит другой человек, который приехал сюда с ним вместе, но решил наблюдать за всем издали, по возможности сверху, и подавать оттуда команды быстрыми и категоричными, но в то же время несколько двусмысленными жестами, порой нелегко поддающимися интерпретации, — но увидеть его фигуру человек на платформе не может: его слепит отблеск закатного солнца, и оно еще помедлит, прежде чем скрыться за деревьями на холмах на другом берегу, таком далеком именно здесь, где река расширяется. Посреди водного потока расположен продолговатой формы остров, покрытый лесом, на нем — маленькая пристань. В тусклых закатных лучах сияют желтые и красные кроны, словно угли в костре; влажный ветер с реки вдруг вносит струю зим него холода в вечер, прежде очень теплый, и с сухим шелестом катит волной по перронам и путам палую листву. Под ногами начинает дрожать земля, когда из-за поворота появляется поезд с прожектором, горящим во лбу электровоза, и останавливается под протяжный визг тормозов. Несколько секунд состав стоит тихим, непроницаемым, вытянувшись во всю длину перрона, являя собой замершую мощь, не открывая дверей, и закатное солнце бьет в стекла вагонов со стороны реки. Единственный наконец-то сошедший на станции пассажир в пальто строгого европейского покроя держит в руке чемодан слишком скромных размеров для того, кто приехал из очень дальних краев. Когда поезд медленно трогается, пассажир все еще стоит на месте — слегка оглушенный, с чемоданом в одной руке и шляпой в другой, растерявшись оттого, что никого не видит на перроне, в ужасе думая о том, что, несмотря на все меры предосторожности, он все же перепутал станцию: он стоит как нечто чуждое простору и пустынности берега реки и тишине леса, наступившей немедленно, лишь только поезд скрылся из виду. Неожиданно он слышит за спиной голос — тот произнес его имя, — однако он подозревает, что это всего лишь игра воображения, что он так никого и не увидит, когда обернется. За стеклом надземного перехода Филипп ван Дорен улыбается: узнав его, он наблюдает за тем, как тот оборачивается к другому мужчине, к профессору Стивенсу, заведующему кафедрой изящных искусств и архитектуры, как Стивенс напоминает прибывшему свое имя и степень (они уже встречались в Мадриде в прошлом году), как тот приветствует его, энергично пожимая руку, — это первый за черт знает сколько дней человек, с которым он по-настоящему разговаривает; впервые там, где он оказывался в последние несколько недель, кто-то его встречает и глядит именно на него, в полной мере признавая его существование. Две фигуры, увиденные сверху, издалека, объединены смутным родством того времени и того места: захолустная станция на берегу реки Гудзон одним октябрьским вечером семьдесят три года тому назад.