Зажав его на заднем сиденье, с двух сторон сели милиционеры: слева — бывший курьер растянул в улыбке мясистые, подрагивающие на ухабах губы; справа раскачивается кисточка на пилотке второго. Сначала они ехали по улицам города, потом — мимо тонущих во тьме пустырей, как долго ехали, понять он не мог, но внезапно узнал в свете фар выросшие впереди очертания первых корпусов Университетского городка. У въезда на территорию — блокпост. Милиционеры с фонарями и винтовками требуют остановиться.

— Это кто такие?

— Из ВСТ, видать, — вон какие у них винтовки новые. — А ты — не вздумай раскрыть рот, не то хуже будет.

Грунтовая дорога перегорожена длинными скамьями из студенческой аудитории. Он узнал по их форме — скамьи с факультета философии и филологии. Начальник патруля предъявил свое удостоверение, и охрана долго изучала его в свете фонарика. Игнасио Абель хотел было попросить о помощи, но челюсти у него будто заклинило, ноги затекли и словно отнялись, а ледяные руки безвольно лежали на коленях. Свет фонарика ударил ему в лицо и на пару секунд остановился, вынудив закрыть глаза. Быть на пороге смерти — нечто непонятное. Гораздо более унизительна перспектива просто обоссаться и чтобы те, кто его задержал, догадались об этом; или, еще хуже, обосраться: тогда они почувствуют вонь, станут хохотать и в отвращении воротить от него нос в тесном салоне. Он подумал, какое это точное выражение: «обосраться от страха». Джудит в эту самую минуту где-то существует, что-то делает, что-то кому-то говорит. Дети, наверное, уже в постели, но еще не спят и не знают, что их окружает мир, в котором вроде бы все по-старому, только отца у них больше нет.

— А этот, с вами, кто такой?

— Фашист. Под нашу ответственность.

Сомнения оставались, но в конце концов тот, кто дольше всех светил фонариком, подал рукой знак, и другие милиционеры отодвинули скамьи, позволяя проехать. Машина, рванувшись вперед, подняла тучу пыли, та просверкнула в конусе света фар взвившейся от ветра фатой. Автомобиль резко затормозил, и Игнасио Абель почувствовал резкую боль в правом колене, которым он приложился к острому металлическому уголку. Из машины его вытащили хромым. Он хотел было пойти вперед, однако ноги не слушались. Его подтолкнули к стене, — к своему удивлению, он узнал одну из боковых стен философского факультета, вот только ряды кирпичной кладки были сплошь изрыты пулями и покрыты брызгами и струйками крови. Ему даже рук не связали. Он подумал: когда утром его найдут, судебному следователю и офицеру, в чьи обязанности входит осмотр трупов перед погрузкой в мусоровоз, не составит никакого труда установить его личность, потому что в кармане у него очень предусмотрительно лежит членский билет ВСТ и Социалистической партии. В эту секунду подъехал еще один автомобиль, с еще более яркими фарами — от их света он зажмурился, а от поднятой пыли едва не задохнулся. Он слышал громкие хриплые крики вокруг, но слов не понимал. И даже не заметил, что сполз на землю, когда чьи-то шершавые пальцы с трудом отлепили от лица его руки, и в мешанине теней, криков и света фар он узнал голос Эутимио Гомеса и его щуплую склонившуюся над ним фигуру.

— Ну же, дон Игнасио, успокойтесь, теперь уже все, все прошло.

<p>28</p>