— Довольно давно. Дети из школы еще не вернулись. Тревога по поводу отсутствия Аделы просачивалась в сознание. Он устал, и на самом деле было даже удобно, что жена куда-то ушла, потому что в ее отсутствие не приходилось прилагать усилия, поддерживая с ней разговор или выискивая в ее лице признаки неудовлетворенности или подозрений. Через открытую балконную дверь в квартиру проникал густой, как кисель, жаркий воздух, напоенный ароматом герани и цветов акации, пронизанный уличным шумом, что рождался несколькими этажами ниже: мужские голоса из дверей таверны, рокот моторов и визг клаксонов автомобилей, музыка из радиоточки — звуковая ткань Мадрида, которая ему нравилась, хотя он довольно редко прислушивался к ней, несколько приглушенной в этом квартале — все еще новом, окончательно не достроенном, с широкими прямыми улицами и рядами совсем юных деревьев.

Пробило девять, Адела все не возвращалась. Сын с учебником геометрии и тетрадкой ждал в дверях, не решаясь привлечь к себе внимание. Направляясь в кабинет, он положил руку сыну на плечо, отметив, как тот вырос. Зажег свет и тут же понял, почему Адела ушла из дому, ничего никому не сказав, и почему она не возвращается. Ящик письменного стола, который он обычно закрывал на ключ, лежал на полу. Вокруг него — конверты и письма — голубые листки, густо покрытые наклонным почерком Джудит Белый, фотографии — целая россыпь совсем свежих, тех, что они нащелкали, снимая друг друга во время поездки в Кадис. Он резко велел сыну подождать снаружи, однако заметил, что тот успел увидеть ровно то же, что и он и, вероятно, все понял, уловил с помощью этой своей молниеносной интуиции, направленной на тщательно скрываемые фрагменты личной жизни родителей, этого инстинктивного чувства тревоги и осуждения, которые Игнасио Абель уже столько раз ловил в глазах мальчика, приписывая их не проницательности, которой вряд ли обладает ребенок, а, скорее всего, лишь отражению детских страхов перед непостижимыми для него страстями взрослых. Оставшись один, он закрыл дверь и принялся изучать детали катастрофы, ошарашенный вторжением в свою жизнь непоправимого. Письма — все до одного, начиная с самого первого, датированного прошлым летом; открытки, банальные и рискованные безделки не менее разоблачающего характера; надорванные в нетерпении конверты; листки бумаги, сплошь покрытые текстом, разными знаками и восклицаниями на полях, жадно заполнившие все пространство бумаги. И фотокарточки Джудит: в Мадриде и в Нью-Йорке, та, где она опирается на белую балюстраду на палубе парохода. Один из снимков — на полу, затоптанный, с хорошо заметным следом туфли поверх, другой — лицом вниз на столе, среди бумаг, еще два — на полу возле ящика, как будто Адела их не заметила или не сочла необходимым на них взглянуть. На полу же, разодранное надвое, валялось письмо, которое он начал писать прошлым вечером и спешно спрятал, когда Адела вошла пожелать ему спокойной ночи. Он бегло его просмотрел и устыдился собственной пылкости: внезапно оно показалось ему неискренним и наигранным — написание любовных писем также способно превратиться в изнурительный труд.

Он закрыл лицо руками — оно вспыхнуло краской. Рубашка приклеилась к потной спине, ладони стали липкими. Кое-как собрав все письма и фотографии в ящик, он вернул его на место и закрыл на ключ. В памяти вспыхнула запоздалая и бесполезная теперь картинка — момент сегодняшнего утра, когда он, собирая нужные бумаги в портфель, кинул взгляд на ящик, в замочке которого торчал ключ, мысленно взяв на себя обязательство удостовериться перед уходом, что закрыл замок и что ключик лежит на своем обычном месте — в тесном внутреннем кармашке пиджака, куда больше ничего и никогда не кладется. Время от времени в течение дня он ловил себя на том, что с автоматической осторожностью прощупывает подкладку. Зазвонил телефон — он моментально схватил трубку: наверное, это Адела — звонит из дома отца, так что ему нужно собраться и срочно придумать какое-нибудь правдоподобное объяснение, способное только усугубить всю эту низость, ровным счетом ничего не исправив. Однако в трубке он узнал голос шурина, с которым по параллельному телефону здоровалась дочка, и не стал говорить. Наверняка брат, страж своей сестры и странствующий рыцарь семейной чести, звонит, дабы предъявить ему счет за нанесенное оскорбление. В закрытую дверь кабинета постучалась дочка: «Папа, это дядя Виктор, возьми трубку».

<p>21</p>