Читаем Ночь времен полностью

Телефонный звонок раздался жарким июньским вечером под конец того дня, в течение которого его постепенно охватывало странное недомогание, впоследствии обретшее в воспоминаниях сомнительное свойство предчувствия. Понятие «несчастный случай» было использовано с самого начала, хотя слова эти оказались произнесены с какой-то странной интонацией, намеком на что-то неопределенное, о чем предпочитают не говорить, с подспудным обвинением, оглядкой на что-то потаенное и мутное. «Приезжай как можно скорее: с Аделой произошел несчастный случай. — Враждебный голос вечно настороженного брата, самопровозглашенного хранителя фамильной чести, поставленной под угрозу этим выскочкой-чужаком, неизменно скорбным мужем, нужным лишь на время, для продолжения рода, и с самого начала внушавшим сомнения — как в силу своих воззрений, так и своего поведения. — Сейчас она вне опасности, но все могло закончиться гораздо хуже». Вот и все, больше он практически ничего не сказал, поначалу даже не сообщил ни о том, что, собственно, произошло, ни куда следует приехать; ему гораздо важнее было тоном и скупостью информации показать, что все они — ее родные — уже пришли на помощь дочери и сестре, а он, ее муж, в очередной раз не только никому не нужен, но и вызывает подозрения, так что лучше не говорить ему ни единого слова, которое выходило бы за пределы строгой необходимости. Только что Адела то ли споткнулась, то ли поскользнулась, что она едва не умерла, что ее доставили в ближайшее медицинское учреждение — туберкулезный санаторий. Какой именно туберкулезный санаторий, где он расположен? На него разом обрушился весь ужас вкупе с его собственной виной, и маска спокойствия на лице, так предусмотрительно надетая, внезапно отпала, не выдержав сейсмического толчка страха. Когда зазвонил телефон, Игнасио Абель стоял в своем кабинете перед письменным столом с выдвинутыми ящиками, один из которых он позабыл закрыть на ключ сегодня утром, отправляясь на работу, куда его срочно вызвали телефонным звонком; он сидел возле открытого балкона, откуда не доносилось ни малейшего ветерка — гардины неподвижно висели, вместо ночной свежести с улицы толчками входил густой и жаркий воздух, так и не посвежевший с наступлением вечера. Домой он пришел, когда на улице уже загорались фонари, и дочка (встав из-за стола, за которым делала уроки, — она вышла встретить его, едва услышав звук поворачивающегося в замке ключа) сказала, что не знает, куда подевалась мама, хотя никто из них тогда еще не всполошился, потому что мать вполне могла отправиться на мессу, в гости или на заседание женского читательского клуба. Вместе с дочкой он прошел в гостиную, и та, всегда, готовая угодить отцу, протянула ему свежую газету, которую он предпочел бы не видеть, не получать ежедневную дозу тревожных заголовков и уж тем более — белых прямоугольников не пропущенных цензурой заметок^{111}, катастрофических новостей и некомпетентных мнений. Правительство активно развенчивало слухи о том, что медицинские учреждения столицы испытывают наплыв детей — жертв отравленных карамелек, по ничем не подтвержденным сведениям раздаваемых монахинями возле церквей в рабочих районах. Строители, желающие приступить к работе, могут смело это сделать, поскольку силы общественного правопорядка не потерпят ни малейшего нарушения закона со стороны вооруженных элементов. Он снял пиджак и галстук, расстегнул липкий от пота воротничок рубашки, сдаваясь на милость вселенской тоски под натиском жары и усталости. Из детской поцеловать отца вышел сын — поцелуй получился нарочито формальным, эта сухость в последнее время только росла по мере того, как мальчика покидало детство. Возможно, он все еще таит обиду на отца за ту пощечину, из-за случая с пистолетом. Сын спросил, не сможет ли папа помочь ему с домашним заданием по геометрии. Для Игнасио Абеля помощь сыну в делах, которые не предполагали эмоционального напряжения и где без лишних усилий можно было проявить щедрость, была большим облегчением: интуитивно он понимал, что особо повлиять на сына не может. Мигель сразу путался, чувствовал себя глупцом, во всем уступающим сестре, которая без видимых усилий имеет то, что ему стоило бы безмерных трудов: отличные оценки и явное отцовское одобрение. Поцеловав сына и рассеянно погладив его по голове, Игнасио нехотя развернул газету. «Дай мне несколько минут отдышаться, а потом приходи с тетрадкой в кабинет». Ежедневная круговерть привычек: комфортное и докучливое их повторение, не менее комфортное и докучливое, чем мебель в гостиной, картины на стенах и часы на каминной полке, чем служанка с лоснящимся от пота лицом. Обтирая руки о передник, она явилась из кухни спросить, не желает ли сеньор что-нибудь перекусить или выпить до ужина. Он никогда не сказал бы Джудит Белый, что в глубине души не находит в этой рутине ничего угнетающего.

— Не знаешь, куда отправилась сеньора?

— Нет, сеньор, она просто ушла, и все, мне ничего не сказала. Я даже не видела, как она вышла.

— Давно это было?