Читаем Ночь времен полностью

Она продвигалась в многолюдном, вполне реальном городе, сюжете и материи романа, а также к наиболее потаенным уголкам памяти любимого мужчины: тем февральским вечером Джудит шла, влекомая открытостью к счастью в текущем времени и в литературе, шагала по тем же улицам, по которым в детстве, в конце прошлого века, ходил и ее любимый, в городе трамваев на конной тяге и газовых фонарей. Каким-то образом ее будущая книга перекликалась и с этой памятью — не принадлежащей ей, но интимно близкой. Ей бы хотелось идти рядом с ним и расспрашивать: она видела вдали проход на Пласа-Майор через арку Кучильерос и вспоминала, как он обронил однажды, что она служила ему ориентиром в те первые дни, когда он начал ходить в школу один — мальчишка, не слишком отличавшийся от тех, что теперь играют на улице в своих серых комбинезонах, альпаргатах и с бритыми головами, с намотанными на шею шарфами, в беретах и раскрасневшимися от холода лицами, подбегают к ней, что-то выпрашивают, привлеченные ее обликом иностранки, как и мужчины, что останавливаются и провожают ее глазами, вполголоса бормоча что-то такое, чего она не понимает, когда, ускорив шаг, проходит мимо открытых дверей питейных лавок. Тихонько, словно пробуя на язык, она произносит названия улиц, тренируя свой испанский и подчеркивая их на книжных страницах: Игнасио Абель изумлялся тому, что Джудит находит в них столько прелести, да и сам он ее признавал, удивляясь ее открытиям, заходя в тупик, когда она слишком настаивала, спрашивая его о вещах, которые сам он уже давно позабыл: точный номер дома, где когда-то работала привратницей его мать, где было окно или, скорее, щель, через которую вечно серый свет проникал в подвал, где он ребенком, покрываясь копотью, готовил домашние задания при свете керосиновой лампы, слыша прямо под ухом шаги по тротуару и цоканье конских подков по булыжной мостовой, где однажды остановились колеса телеги, в которой мертвым привезли отца. «Мне совсем не нравилось, как была устроена та жизнь, — сказал он ей, — мне нравится то, что будет». Воспоминания его либо сковывали, либо вспоминать ему совсем не хотелось: воображение подстегивало то, что в данный момент было перед его глазами или то, что еще не существует. Джудит о прошлом он не спрашивал, чтобы не пришлось думать о том, что раньше в ее жизни были и другие мужчины. Из своего прошлого до ее появления он вспоминал только о первом своем путешествии в Европу, о годе, проведенном в Германии, о привезенном оттуда целом чемодане книг и журналов, которыми пользуется до сих пор. «Вот как ты в Мадриде сейчас — я был почти таким же юным». Нет, не он рассказал ей о тех двух проектах, реализованных им за последние годы в родном квартале, которыми он гордился так глубоко в душе, такой потаенной гордостью, что воплотить ее в слова, превратить в хвастовство было никак невозможно. О них ей рассказал Филипп ван Дорен, к которому он относился с недоверием, чувствуя, что тот за ним наблюдает, что его оценивают глаза, в которых светится ум страстный и в то же время холодный, а ему такой ум внушал беспокойство, потому что было невозможно его понять: ум того, кто знает, что имеет достаточно денег, чтобы купить все, что захочет, и, быть может, воображает при этом, что может издалека контролировать жизнь других людей, в том числе его собственную и Джудит. Именно Филипп ван Дорен показал Джудит фотоснимки здания народной школы и крытого рынка, спроектированных Игнасио Абелем для квартала, где тот родился. В тот вечер она искала эти два здания с тем же азартом, с которым выискивала следы героев Гальдоса. Каждое из них заявляло о себе по-своему, то неожиданно вырастая на площади, то появляясь сразу за углом, — ни на что не похожие, но в то же время вписывающиеся в контекст соседних жилых домов с их скромными рядами балконов и общей небесной линией. Школа — сплошные прямые углы и огромные окна: ребята в школьной форме — синих комбинезонах — стайками высыпали из школьных дверей, когда она встала перед фасадом, думая о том, как тщательно, наверное, выбирал Игнасио Абель оттенок кирпича, очертания букв, высеченных на белой каменной доске возле входа: ИСПАНСКАЯ РЕСПУБЛИКА. НАРОДНАЯ ШКОЛА СМЕШАННОГО ОБУЧЕНИЯ «ПЕРЕС ГАЛЬДОС». Бетонная крыша рынка складками взбиралась кверху, как спина всплывающего на поверхность воды огромного животного, как недвижная волна, что разбивается о свесы ближайших крыш, о бурую черепицу, о мансардные окна и печные трубы, вздымаясь носом корабля. И в них она узнала его — так же, как узнавала в резком угловатом почерке, в постоянно сдерживаемом и скрытом под безукоризненными манерами порыве, под томительным формализмом; узнавала в той страстной сдержанности, с которой он ее раздевал, едва они оставались наедине, целовал ее и кусал, так же истово изучая взглядом, как и пальцами, и губами. Прямые углы, широкие окна, бетон и кирпич, уже и поруганные, и облагороженные непогодой, мощные тяги, что держатся на математической легкости замкового ключа, на чистой силе земного притяжения и солидного фундамента, прочно вбитого в землю: там, где другие видели только полный народа, звенящий многоголосием рынок, заляпанный нечистотами, заваленный горами овощей и разделанных туш, роняющих капли крови на белоснежную плитку прилавков под режущим глаза светом ярких электрических ламп, она нашла личную исповедь, тайные черты автопортрета.