Читаем Ночь времен полностью

Не было ему знамения о явлении Джудит Белый. Он никогда не мечтал и даже, пожалуй, не хотел рождения своих детей, оказавшихся в этом мире по чистой случайности, вследствие очень скоро ставшей нежелательной инерции брака. Ни один проект, ни одно сбывшееся желание, в том числе из тех, которые без лишних надежд на реализацию питали его в тринадцать-четырнадцать лет в привратницкой матери (учебники и тетрадки на клеенке маленького столика, чернильница и карандаши, вечно горящая керосиновая лампа во влажном сумраке подвала, фотокарточка погибшего отца на каминной полке, все еще с траурной лентой по углу рамки), не приносили ему такого ослепительного счастья, как подрастающая на глазах дочка — неожиданный шедевр, источник его радости без малейшего намека на хвастовство или боязнь разочарования. Она пребывала в этом мире абсолютно суверенно и автономно, порожденная папой и мамой, но от них независимая, отличаясь неким смутным семейным сходством — линия роста волос в точности каку всех Понсе-Каньисарес, нос кнопочкой — бесспорно фирменная черта Сальседо, как и зеленовато-карие глаза! — которое любой человек со стороны без труда бы приметил, но оно было явно менее выражено, чем доведенная до совершенства индивидуальность. От кого могла она унаследовать это серьезное и спокойное внимание к вещам, эту деликатность по отношению ко всем людям, независимо от родства или социальной близости, инстинктивную беспристрастность, равновесие между чувством долга и открытостью к радостям жизни, — ничего из этого перечня она, естественно, не могла унаследовать от него, и уж тем более — от Аделы или от своих родственников со стороны матери, которых девочка тем не менее всем сердцем любила и принимала, особенно дедушку дона Франсиско де Асиса. Будучи еще совсем малюткой, она нянчила братика, в совершенстве проявив нежность и инстинктивное стремление защитить. Быть может, именно то, что брат был на полтора года младше ее, а к тому же оказался капризным и болезненным, пробудило в ней раньше времени и чувство ответственности. Адела после рождения сына часто болела, кормилице с трудом удавалось накормить ребенка и заботиться о его чистоте, служанки порхали вокруг младенца, легкомысленные и болтливые, забывая понижать голос, когда проходили под дверью спальни сеньоры. Очень скоро не кто иной, как сестренка взяла на себя заботу о мальчике: она учила его играть и ходить, она угадывала его желания, развив в себе способность понимать брата. В ее обращении с ним сочетались улыбчивая снисходительность и педагогическая прямолинейность; она не только угадывала его просьбы и потребности, но и наказывала за частые капризы и слезы, она была единственной, кому удавалось его успокоить. О братике она заботилась с той же раздумчивой снисходительностью, с какой прыгала через скакалку, вырезала выкройку для кукольной одежки или расставляла в игрушечном домике мебель. Брала его на руки, крепко прижимая к себе и накрыв ладошкой нежный младенческий родничок на затылке; держать младенца для нее было тяжело, она даже пошатывалась, но никогда его не роняла. Укачивала на руках, прижавшись гладкой щечкой к заплаканному личику младенца, целовала его с той непринужденностью, какой не могли похвастаться их родители, не целовавшие так и ее саму. Уже очень скоро братик любил ее всем сердцем, так же беззаветно, как собака хозяина, который является для нее источником всех благ, который всевластен и всемогущ. Она была тем, кто помогал ему сделать первые шаги, кто решительно отирал его слезы и сопли каждый раз, когда мальчик падал на пол. Она играла в учительницу, усаживая братика на низкий стульчик в один ряд с куклами, и объясняла им всем правила арифметики, устраивала диктанты или изящным круглым почерком писала мелом примеры на школьной доске, принесенной ей царями-волхвами^{70}. Мальчик рос, обожая сестру и подражая ей; разница в возрасте между ними была такой незначительной, что у них получалось быть заодно и играть вместе, но в то же самое время он был помладше и помягче ровно настолько, чтобы слушаться сестру и чему-то от нее учиться. Однако ему так и не удалось перенять от сестры ее социальные навыки, усвоить способность заводить друзей и устанавливать крепкие, отлаженные отношения, столь же щедрые на объятия и обещания вечной дружбы, как и на драматические разрывы с последующими примирениями.