Читаем Ночь времен полностью

Так мало времени надо было провести вне своего дома в Мадриде, чтобы сделаться там чужаком. Я вижу конверт под зажженной лампой на прикроватной тумбочке в сумрачной комнате с окнами во двор, которую регулярно наполняет шум поезда на эстакаде. Игнасио Абель в очередной раз собирает раскрытый на кровати чемодан и бреется аккуратнее, чем в последние дни, потому что знает, что его ждут, что около шести вечера на перроне будет кто-то, кто постарается различить его лицо среди лиц пассажиров, сходящих с поезда на станции со странным германским названием, которое теперь напечатано на его билете: «Райнберг». Он сойдет с поезда, кто-то будет его ждать и, произнеся его имя, вернет ему часть отмененной жизни. Ему очень важно не отступать, не падать духом, держаться за каждую каплю внутреннего сопротивления разрушительному воздействию одиночества и множества перемещений, так же как держатся за ненужные на практике детали, рисуя проект здания или вырезая и полируя деревянный чурбан для макета. Нужно бриться каждое утро, даже если не останется мыла, лезвие затупится, а помазок из барсучьей шерсти облысеет, растеряв волосок за волоском. Нужно стараться, чтобы на воротнике рубашки не было темных следов. Но сорочек у него всего три, и они от частой стирки быстро изнашиваются. Треплются манжеты и воротник, те места, что больше всего подвержены трению, соприкасаясь с раздраженной или потной кожей. Мочалятся края брюк, истончаются шнурки на ботинках, так что в какой-то момент, когда завязываешь бантик, один из них рвется. Сегодня утром он застегивал рубашку и обнаружил, что одной из пуговиц недостает, она потерялась, но даже если б он ее и нашел, не сумел бы пришить. Я вижу Игнасио Абеля, как видел бы самого себя: с его маниакальным вниманием ко всем деталям, неизменной жаждой зафиксировать все и вечным страхом упустить что-то решающее, с его печалью о быстротечности времени и его тягостной медлительности, когда оно превращается в ожидание. Он похлопывает себя по щекам после бритья, нанося немного лосьона из почти пустого флакона, который путешествует с ним с тех самых пор, как он покинул Мадрид, и я замечаю прикосновение его пальцев на своем лице. В разъездах вещи портятся или теряются, и некогда заменить их или не знаешь ни как, ни сколько дней осталось до достижения конечной точки пути, на сколько еще должно хватить денег, которых остается все меньше: меньше банкнот в бумажнике, меньше монет, что мешаются в карманах с мелочовкой из других стран, с вещицами, которые хранишь без видимой причины и которые в конце концов теряются в пути: жетоны на метро или для телефона-автомата, билет на поезд, почтовая марка, которой не довелось воспользоваться, билет в кино, где пережидал дождь и смотрел фильм, не понимая, что говорят герои. Я хочу перебрать все эти вещи, как это часто делает и он, возвращаясь по вечерам в свой номер, где методично опустошает карманы, выкладывая их содержимое точно так же, как выкладывал мелочовку на письменный стол в своей квартире в Мадриде и в своем кабинете в Университетском городке^{4}; хочу почувствовать дно карманов Игнасио Абеля подушечками его пальцев, коснуться подкладки его пиджака, ленты внутри шляпы; услышать бесполезный звон ключей в кармане плаща — тех, что от его мадридской квартиры; узнать каждый предмет и каждую бумажку, которые он выкладывал на прикроватную тумбочку и на комод в номере отеля и которые наверняка взял с собой, спеша на Пенсильванский вокзал, и те, что могли там остаться и тогда будут выброшены в мусор горничной, которая заправляет кровать и открывает окно, чтобы впустить в комнату октябрьский воздух с запахами копоти и реки, с парами прачечной и жирной кухни: те мимолетные вещи, на которых запечатлен некий факт, оставило свой след некое мгновение — название кинотеатра, чек из кафе быстрого питания, листок из календаря, на котором с одной стороны — точная дата, а с другой — накорябанный в спешке номер телефона. В ящике стола в своем кабинете, неизменно запертом на ключ, он хранил письма и фотографии Джудит Белый, а еще всякие мелочи, которые имели к ней отношение или принадлежали ей. Коробок спичек, губная помада, картонная подставка из кабаре отеля «Пэлас» со следом от фужера, из которого пила Джудит. Душа людей — не в их фотографиях, а в тех вещицах, к которым они прикасались, на которых было тепло их пальцев. Надев очки для чтения, он нашел ее фамилию в набранных мелким шрифтом колонках телефонного справочника Манхэттена, разволновался, когда узнал ее имя среди стольких имен незнакомцев, словно увидел в толпе родное лицо, услышал ее голос. Похожие фамилии затрудняли поиски: Белл, Белли, Белей. В одной из деревянных телефонных кабинок, выстроившихся в ряд в глубине фойе отеля, он назвал номер, написанный рядом с фамилией Белый, и с замиранием сердца слушал гудки, страшась положить трубку в тот самый момент, когда ответят. Но оператор сказала, что номер не отвечает, и он так и остался в кабинке с трубкой в руке, пока раздраженный стук в стекло не вывел его из задумчивости.