Читаем Нью-Йорк полностью

– Одни говорят, что рабы – это как близкие слуги своих хозяев. Другие – что с рабами обращаются хуже, чем с животными. В каком-то смысле оба утверждения верны, потому что рабовладельческие плантации бывают двух видов. Смею сказать, на маленьких, вроде моей, находящиеся в доме рабы больше напоминают слуг. И я надеюсь, что мы хорошо обращаемся и с теми, кто в поле. Но на то есть причина. Вы помните, в минувшем столетии бо́льшую часть рабов ввозили. У рабовладельцев бывает совесть, но чаще – боюсь, что нет. Выжав из раба все возможное, они просто покупали нового. Однако в начале этого века, когда конгресс запретил ввоз рабов, тех пришлось растить дома, и их хозяева получили стимул обращаться с ними как с ценным вложением, если угодно, а не как с рабочей скотиной, которую не зазорно заездить насмерть. И можно было надеяться, что отныне рабская доля улучшится. Однако в глубинке на Юге существуют совершенно иные плантации. Они огромны, как громадные заводы, и там-то раба все еще можно замучить до смерти. – Он мрачно кивнул. – Наиболее похожие условия, какие я в силах измыслить, созданы на фабриках и угольных копях в Англии, где рабочим едва ли лучше, но им хоть платят гроши. Единственная разница – по крайней мере, в теории – в том, что английская беднота обладает некоторыми правами, а у рабов на практике нет никаких. Эти большие плантации, сэр, пожирают рабов и постоянно нуждаются в свежих. А где их взять? В основном с Севера. Давайте ими, дескать, торговать по реке. Виргиния ежегодно перевозит огромные количества.

– И вы?

– Нет. Но у меня не так много рабов, и я не похож на соседей. Я не нуждаюсь в средствах. Иначе соблазн был бы слишком велик, – вздохнул он. – Мастер, я не защищаю систему. Я лишь описываю ее. И горькая правда заключается в том, что крупным плантаторам с Юга нужны рабы, а многие виргинские фермеры их поставляют и зависят от этого дохода.

– Тем не менее плантаторов крошечное меньшинство, – заметил Фрэнк. – На большинстве южных ферм рабов мало или нет вовсе. Так ли они заинтересованы поддерживать систему?

– На Юге белый человек может быть нищим, но хотя бы взирать свысока на черного. Есть у него и два великих страха. Вот первый: если черных рабов когда-нибудь освободят, они устроят кошмарную месть. Второй состоит в том, что вольные чернокожие похитят рабочие места и посягнут на землю. К добру ли, Мастер, или к худу, все благосостояние Юга завязано на рабах, и то же самое относится к его культуре. Уничтожить рабство – и верования южан рухнут. Дело в том, что Юг всегда боялся господства Севера. Там не хотят угодить под пяту к вашим безжалостным нью-йоркским богачам или надменным пуританам-янки, – улыбнулся он. – Даже к таким любезным, как ваша супруга.

Если речь шла о каком-нибудь механизме, то Фрэнк Мастер всегда приходил в волнение при виде чего-то нового и смелого. Но в политических материях он, как и его прадед-лоялист, был от природы консервативен. Если уж Юг обречен на рабство, он лучше поищет компромисс. В конце концов, именно этим и занимались последние полвека правительство и конгресс. Все силы были брошены на сохранение баланса между двумя культурами. После создания рабовладельческих штатов Миссисипи и Алабама их уравновесили тремя свободными на Севере. Тридцать лет назад в Союз вступил рабовладельческий штат Миссури – и вот из северной части Массачусетса был выделен свободный штат Мэн. И наоборот, свободным Гавайям не удалось стать штатом из-за противодействия Юга, хотя рабовладельческие штаты несколько раз едва не аннексировали рабовладельческий остров Куба.

Что касалось самого рабства, то не лучше ли было на время оставить его в покое? Чернокожий считался низшим даже в большинстве северных штатов. Негры Нью-Йорка, Коннектикута и Пенсильвании могли быть вольными, но не имели избирательных прав. Закон о беглых рабах от 1850 года превратил в федеральное преступление – даже в Бостоне и Род-Айленде – невыдачу беглого раба по требованию владельца-южанина. Столь неуклюжие компромиссы могли разъярить моралистов и аболиционистов, но Фрэнк Мастер считал их необходимыми.

И в этом была разница между ним и Хетти. Фрэнк Мастер любил жену за ее ум и силу характера. Она была его интеллектуальным партнером во всем. Он понимал, что если она прочно во что-нибудь уверует, то будет помалкивать, а потому не удивился, когда она примкнула к аболиционистам. Но если он мог согласиться с ней насчет моральной правоты аболиционистов, то не делало их мудрее.

Сперва, когда она спорила с ним, он старался замять тему. Но со временем ее пыл усилился. Однажды, вернувшись с собрания, где проповедовал красноречивый священник-аболиционист, она даже упала перед ним на колени и принялась умолять:

– Рабство – зло, Фрэнк! Ты знаешь в сердце своем, что это правда. Пожалуйста, будь со мной – тебе подобные уже так и сделали! Мы не можем позволить этому продолжаться.

Для нее проблема была до того глубока и столь неразрывно сопряжена с личной нравственностью, что было невозможно не настаивать на своем. Но он не мог и не собирался.