Конечно, Линкольн мог просто обозначить это как статистический и законодательный факт, сопроводив его для пущей эффектности какими-нибудь высокопарными фразами. Но его ораторский гений заключался в буквоедстве. Неторопливо, скрупулезно, называя даты и поименно – соответствующих отцов-основателей, разъясняя обстоятельства дела, Линкольн придирался к каждому вотуму. И, занимаясь этим, он каждый раз почти одними и теми же словами делал один и тот же вывод: «…ничто ни в их понимании, ни в разделении местных и федеральных властей, ни что-либо еще в Конституции не запретило федеральному правительству контроль над рабовладением на федеральной территории». И это монотонное повторение слов – не трубное и пафосное, но спокойное и рассудительное – производило ошеломляющий эффект.

Других заявлений он не сделал. Он просто показал, исключив всяческие сомнения, что конгресс имел право принимать решения по рассматриваемому вопросу. Воззвав к рассудку аудитории, он полностью завладел ее вниманием. Она была восхищена.

С самим же оратором, по мере того как он проникался темой, произошла удивительная трансформация. Лицо Линкольна расслабилось. Казалось, он вдохновлен внутренним светом. Время от времени он, увлекшись, воздевал правую руку и даже потрясал своим длинным пальцем, подчеркивая сказанное. Но самым поразительным было то, что Фрэнк, как он вдруг осознал, уже не обращал внимания на голос Линкольна. Он знал одно: стоявший перед ним человек обладал исключительным весом.

Разбираясь с позицией республиканцев по отношению к рабовладению, Линкольн выделил еще два момента. Во-первых, его партия верила в Конституцию, и угроза южан расколом в случае избрания президента-республиканца была подобна пистолету, приставленному к головам избирателей-северян. Но он должен предостеречь и своих сторонников-республиканцев. Он заявил, что они должны сделать все, чтобы заверить Юг в следующем: хотя республиканцам не нравится рабовладение, они не питают злых намерений в адрес существующих рабовладельческих штатов. Дабы успокоить Юг, они должны поддержать законы о беглых рабах и возвращать оных их южным хозяевам.

Произнеся эти слова политической предосторожности, Линкольн завершил речь кратким резюме моральной позиции своей партии. Пусть рабовладение сохранится на Юге, ибо оно уже существует и продиктовано необходимостью, но республиканцы должны держаться своих убеждений. И он закончил свое выступление лаконичным, но пронзительным высказыванием:

– Давайте верить в то, что сила на стороне правды, и пусть эта вера поможет вам исполнить наш долг так, как мы его понимаем.

Линкольн сорвал оглушительные аплодисменты, и Фрэнк был впечатлен не меньше большинства. Он увидел блистательного оратора – политика с высокими нравственными понятиями, но в то же время реалиста. Он различил за словами Линкольна некоторое пуританское презрение к Югу, но если оно было и так, то вряд ли приходилось этому удивляться.

По пути домой Хетти спросила:

– Ну же, Фрэнк, ответь честно, что ты о нем думаешь?

– Впечатляющая фигура.

– И я так подумала, – улыбнулась Хетти. – Рада, что наши мнения совпали.

– Я тоже, – сердечно отозвался он.

– Я верю, Фрэнк, что быть ему президентом.

– Возможно, – кивнул он и протянул ей, как раньше, руку. Она взяла его кисть и легонько сжала.

Поэтому он не добавил того, о чем думал в действительности: если Линкольна выберут президентом, то будущее ужасно.

Призыв

1863 год

Стоял погожий июльский день. На небе ни облачка. Мэри была так взволнована, что стиснула Гретхен в объятиях, едва они уселись в красивый открытый экипаж миссис Мастер и покатили по парку.

– У меня для тебя сюрприз, – сообщила Гретхен.

– Какой?

– Подожди до парома, увидишь.

По городу вообще не было видно, что идет война. Ни одного солдата поблизости, а парк такой зеленый и роскошный.

Другое дело – две недели назад. В конце июня, когда генерал Ли и его конфедераты пересекли Потомак и вторглись в Пенсильванию, Нью-Йорк бурлил. Все полки были брошены на юг, на помощь армии Союза. «Но если Ли побьет их или ускользнет, то будет здесь через несколько дней», – констатировал Мастер.

К началу июля у Геттисберга завязалась крупная битва. Сперва никто не знал, за кем перевес. Но вот четвертого числа, в минувшую субботу, по телеграфу пришло известие о величайшей победе Союза. И к четвергу миссис Мастер сказала: «Я думаю, милая Мэри, что теперь ты можешь спокойно взять отпуск».

Наконец-то свободна! Отпуск был задуман месяцем раньше. Муж Гретхен твердил, что ей нужна неделя отдыха. Он присмотрит за лавкой, а трое их детей поживут поблизости у родителей Гретхен. Договорились и о том, что с ней поедет Мэри, так что путешествие Гретхен пройдет в безопасной и благопристойной обстановке, а подругам будет весело вместе. Зарезервировали номер в респектабельном отеле на Лонг-Айленде. Перед отъездом на паром миссис Мастер любезно предоставила свой экипаж в их полное распоряжение, а потому они начали путешествие с Центрального парка.