Читаем Никон полностью

— Сладко ты поешь, патриарше Никон, да судишь худо! Экая Логину напасть от тебя! За что его отдавать за жестокого пристава? Пристав узнает, что ты был гневен на протопопа, да и уморит его! Где же твоя святительская милость к священному чину? Или мало над нами воеводы измываются? Кто только не бьет нынче попа? Скинут святую скуфью — и бьют чем ни попадя, ни Бога, ни власти не опасаясь. Нет попу защиты нигде! О патриарх Никон! Если ты решил судить протопопа Логина, то истинным розысканием осуди его. Это дело великое — Божие и царево!

Ах, если бы не последнее слово… Глядишь, и смилостивился бы, но слово — не воробей. Словно туча, поднялся патриарх с патриаршего места. Глупый Неронов всю обедню смазал. Суд над Логином был устроен не ради Логина и не ради того только, чтобы припугнуть противников. По Уложению 1649 года был образован Монастырский приказ, который ведал всеми судебными делами духовенства. Мирские люди судили духовных! Никон подписал Уложение, но в те поры он был всего лишь архимандритом. Ныне судом над Логином он показывал царю, что духовенство подсудно ему, патриарху. И вот среди своих же — предатель! Ну, не предательство ли это — требовать царского суда над протопопом?!

— Мне царева помощь не нужна! — крикнул Никон и так сжал кулаки, что косточки стали белыми. — Я на нее плюю и сморкаю!

— Патриарх Никон, взбесился ты, что ли? Такое городишь на государское величество? — Неронов и руками развел, и бороденкой затряс. — Все вселенские соборы призывали благочестивых царей себе на помощь.

— Я, кроме Евангелия, ничем не сужу.

— В святом Евангелии написано: «Господь рече, любите враги ваши, добро творите ненавидящим вас», а тебе кто и добра хочет, ты и тех ненавидишь. Одних клеветников да шепотников любишь, и жалуешь, и слушаешь.

Никон, смекнувший, что в запальчивости сболтнул лишнее, защищался, совсем уже в себе неуверенный:

— Я сужу по правилам святых апостол и святых отец.

— В правилах написано: «Клеветникам веры не яти, но сыскав истинными свидетелями», — наступал Неронов. — И написано также: «Клеветникам наказания чинити без пощадения». Тебе явно клевещут на добрых людей, а ты веришь!

Горяч и справедлив был Неронов, а Никон могуч и упрям. Решения он своего не отменил, но дело все-таки отправили на утверждение царю.

Неронов тоже не смирился и подал царю через Стефана Вонифатьевича извет на патриарха, извет подписали Неронов и ярославский протопоп Ермила.

6

Отбушевав, лето переливалось в умиротворенный август. Плоды отяжелили землю, и это было ее торжеством. Она тотчас успокаивалась, как мать, родившая дитя, и погружалась в сон, чтобы самой себе присниться маленькой девочкой. Сон этот всякий раз оборачивался явью. И все начиналось заново: оттаивать, расти, цвести и родить самое себя. В этой вечной переменчивости и была заключена незыблемость мира — опора жизни человеку.

Люди этак не умели. Не считаясь со временем года, они затевали дела самые прехитрые, рассчитывая, что устраиваются на целый век, а то и на века.

Но они уж в том были молодцы, что одинаково умели радоваться и зиме, и весне, и лету, и осени. Теперь радовались августу.

Боярыня Федосья Прокопьевна Морозова с родною сестрицей княгиней Евдокией Прокопьевной Урусовой отправились в лес по грибы.

Две дюжины вооруженных рогатинами холопов окружали карету. Две сотни молодых женщин и девушек дожидались боярынь на лугу. Все были одеты празднично: в кокошниках, шитых жемчугом, в расшитых сарафанах, все с раскрашенными лукошками.

Боярыни вырядились в крестьянское. То была затея Федосьи.

— Ах! — шепнула она Евдокии. — Хорошо быть боярыней, да только уж ни леса тебе не видать, ни поля. И на само-то солнце, кажется, в одиночестве не поглядишь.

Вздохнула и вслед за сенными своими девушками пошла под зеленые своды бора.

— Матушка боярыня! — окликнули ее уже через мгновение. — Вон, под папоротником-то!

И чьи-то руки тотчас выломали папоротник, и перед сановными грибниками встал красавец боровик. Шляпа набекрень, грудь как у петуха.

— Матушка боярыня! Направо ступай! Тут новое грибное чудо: мамаша-толстуха, как индюшка, а вокруг шарики, побольше, поменьше.

— Матушка боярыня! Лисички! Эвон сколько!

— Сбежим? — шепнула Федосья своей сестрице. — Спасу нет от них.

И пошли они, пошли. За дерево, за другое, за кустом пригнулись, полянку перебежали, через канаву прыгнули.

— А ты лес знаешь? — спросила Евдокия Федосью.

— Где же мне его знать, когда самой и шагу ступить не дадут?

— А потеряемся?

— Столько народищу! Найдут! А не найдут, я с них шкуру спущу!

Евдокия надула щеки и фыркнула:

— Ты и впрямь — грозная боярыня!

— А не боярыня, что ли? — Федосья так глянула, так глянула…

Евдокия снова засмеялась, тихонько и как-то особенно.

— Ты знаешь, Федосьюшка, мне и впрямь до сих пор не верится, что мы вон кто теперь! Были-то кто? А теперь как скажут — Морозова, Урусова! Душа в пятки уходит. О нас ведь с тобой!

— Не робей, сестренка! Я тебе про это так скажу: в боярынях да в княгинях лучше!

— Лучше-то лучше, — согласилась Евдокия. И ахнула: — Грибок!

Наклонилась, сорвала. Показала.

— Беленький.