Читаем Никон полностью

И видел Савва: лежит он на осенней, на бурой неласковой земле, а над ним снега. Такие сугробы, что и вовек не выкопаешься. Но дивное дело! Лежит под спудом, а что наверху делается, видит очень даже ясно. Прилетела птичка. Вроде бы синица. Получше пригляделся — нет, не синица. Головка черная, и спинка тоже, а вот на шее и на груди белое. Такая чистая птичка. И принялась она в снегу купаться. Раскидывает туда-сюда снег, а Савве жалко ее. Ну где ж такой крохе к нему через три сугроба пробиться?! Хотел помочь ей, снизу покопать, а силы — ни в руках, ни в ногах. Глядь, другая птичка-невеличка. Обе захлопотали. Стыдно ему смотреть, как такого большого такие крохи спасают, себя не жалеючи, но как помочь птахам? Тело будто цепями сковано. От горя-то и вздохнул. Вздохнул, а снег тотчас и подтаял. Засмеялся Савва от радости и принялся дышать, дышать…

Тут и пробудился.

Улыбаются.

Ему улыбаются. Женщина. Никогда не виданная, но знакомая. Прекрасное лицо, усталое, нежное.

«Опять сон», — с тоскою подумал Савва, но женщина подала ему серебряную чашу:

— Выпей!

Он знал этот голос. Когда — неведомо, но знал. Она сама приподняла ему голову, и он прильнул к чаше и выпил ее до дна, охваченный жаждой. Только с последней каплей почувствовал: горькое питье, жестоко горькое. Но ничего не сказал.

— Я молюсь за тебя, — прошептала женщина.

И он только теперь увидел, что перед ним монахиня. Она перекрестила его и ушла.

Вот тогда-то он и догадался! Это была одна из птиц, выручавших его из-под сугробов. Та, что с черными крыльями и белой грудью. После того сна пошел Савва на поправку — продышал, значит, в снегу дырочку для жизни. Сначала поднялся по нужде сходить, на другой день в сад насмелился выйти.

И тут-то и стало ему опять казаться, что монахиня, которая улыбалась ему да в птицу оборачивалась, — сон. Ну а как же не сон, коли то женщина, то птица. Сон и есть.

Другая птица, что сугроб крылышками разметывала, не показывалась в человечьем облике. Но Савва и ее узнал. То была Енафа. Да вот о чем думалось наяву: все ли в том сне было сном?

В монастырском лазарете за ранеными ходили монахини. Все больше пожилые, с лицами строгими, отрешенными. Иные словечка не скажут. Выслушать выслушают, все исполнят, глаз не отведут в сторону, но — ни словечка! Молчальницы!

Савва, где можно было, шастал по монастырю — искал знакомое лицо. И не находил. В женском-то монастыре кругом запретные места. Для раненых монашенки отвели двухэтажный дом с яблоневым садом, ну и в церковь еще пускали. А дальше — ни-ни!

И тут новое наваждение. Что ни ночь, Енафа снится. Да ладно бы по-бабьи, когда сон в краску вгоняет. Нет! Снится она ему — девочкой. Идет он лесом. Не так, как все, а вроде бы по вершинам. Лесу конца нет, и тут вдруг дорожка между деревьями, а на дорожке — девочка. Сверху плохо видно. Савва наклонится, как с небес, с вершин елок-то, изогнется и увидит — Енафа. Или по реке плывет. Плывет, плывет, а берега нет. Хоть утони. И вдруг — Енафа. Гребет. Савва к Енафе из последних сил. И вот он, берег, а на берегу махонькая девочка.

И еще снился луг. Цветы по пояс. И все невиданные. Один другого краше. Сначала покойно идти по такому лугу, а потом — страшно. Ни дерева, ни избушки — цветы, цветы, и все глазастые. Глядят на Савву и тянутся к нему со всех сторон. Листья у них с лапками, царапаются, как майские жуки, за руки хватают, за ноги.

Страшный сон, и конца ему нет. Да вдруг — девочка! Стоит одна. Стоит себе и стоит. Савва глаза от солнца рукой прикроет — Енафа!

Окончательно придя в себя, Савва понял, что по чьей-то оплошности принят он монахинями за человека не только белой кости, но и крови голубой. Виданное ли дело! Немецкие офицеры: полковник, два капитана — и свои: стрелецкие головы, сотники, есаулы — лежат в палатах человек по десяти, по двадцати, а у него келия, от него сиделки не отходят.

Савва, когда поправляться стал, пошел к простым стрельцам, а те при нем слова лишнего не скажут. Не чета, мол, мы тебе, к своим ступай.

Игнашка-драгун, без обеих ног, напрямик брякнул:

— Чего ты к нам ходишь? Мы люди простые, неумные.

— Так ведь и я простой и неумный!

— Не прикидывайся, господин! — рассердился Игнашка-драгун.

— Да откуда ты взял, что я господин?

— А оттуда, что по всему видать. Ты — птица высокая. И в сад его носят, и молебны возле его постели служат.

— Про то не помню, — сказал Савва, — без памяти я был. Может, ты и правду говоришь, а может, и врешь как сивый мерин.

— Был я мерином, был, — сказал Игнашка-драгун, — да вот поубавили меня, и ныне я не мерин, а вроде глиняного болванчика… Коли нами, простолюдьем, не брезгуешь, возьми меня, господин, к себе в хоромы. Заместо собаки возьми. Меня и учить не надо на задних лапах стоять.

Савву даже слеза прошибла.

— Да что же вы, мужики, напраслину на меня городите? Колодезник я. Простой колодезник… А то, что в сад носили… Пожалели, значит. У вас вон и то, и се, но ведь вы хоть себя помнили. А я только неделю назад узнал, что жив, имя свое не сразу вспомнил.