Читаем Никон полностью

«Главное — взять Смоленск, — думал он о сермяжных, о нынешних делах. — Смоленск для русских царей — притча. Ее надо разгадать, чтоб отворились двери в иное. Взять Смоленск — все равно что из курной избы выйти на белый свет… Хмельницкий бездействует. Выжидает. А чего он ждет?.. Свершилось Божьим промыслом деяние изумительное. Москва приняла Киев, и Киев принял Москву. Древнее соединилось с новым. Свет куполов оперся на несокрушимые стены — и стал собор, главою и сутью не менее собора Петра».

Вдруг Никона осенило: он сам и есть собор. Стало тесно в просторной келии. Сунул ноги в мягкие чеботы. Возложил на грудь золотую цепь с панагией. Ни на кого не глядя, весь в себе, пошел на реку.

Стоял над Волгой недвижим. Велик ростом, величав гордою головой.

И опять-таки казался себе собором, стоящим на брегах вечности.

15

Письмо Никона обрадовало царя. Никон, не в пример занудам боярам, был против того, чтоб Россия-матушка сидела на старых сундуках… Старое добро молью побито.

Многое в письме было приятным, особенно о родстве с Мономахом. Царапнула лишь напористость, с какой патриарх взбадривал якобы упавшего духом царя.

Духом царь был бодр. Бодрости этой прибывало с каждым днем — воеводы старались дружно. Сдались на имя государя Усвят и Шклов.

Казак Иван Золоторенко добыл Чечерск, Новый Быхов, Пропойск.

Но то было полрадости, а вся радость — Смоленск запросил пощады.

Воеводами в Смоленске были шляхтич Обухович и полковник Корф, и государь, дабы ни в чем не уронить своего величия, послал на переговоры не бояр и не окольничих — стольников. Двух Милославских — Ивана Богдановича да Семена Юрьевича. Илья Данилович о своей родне словечко замолвил, да настойчивое. Царь хотел на переговоры Ордина-Нащокина послать. Впрочем, свой человек на переговорах у государя был — стрелецкий голова Артамон Сергеевич Матвеев.

Поляки всячески тянули время, ожидая помощи городу. Но государевы тайные люди тоже не дремали. Ходили по Смоленску грамоты, в коих рассказывалось о жаловании Алексеем Михайловичем всем городам, взятым на государево имя, магдебургского права, о принятии на службу желающих, об отпуске в Литву всех, кому присяга русскому царю против совести.

Переговоры вроде уже и завершились, осталось дату сдачи назначить, и тут Обухович и Корф начинали юлить.

В ту ночь сон у горожан Смоленска был воробьиный, вздрагивали и пробуждались от тишины.

Утром не пушки — петухи разбудили. С первыми лучами солнца полковник Корф и воевода Обухович взошли на городскую стену и пошли от башни к башне, дабы убедиться в возможности продолжать боевые действия.

— Эй, паны! — окликнули их в Наугольной башне, с которой они начали свой осмотр. — Не довольно ли вам нашей пролитой крови?

Обухович схватился за саблю, но Корф положил на его руку свою, солдатскую.

На командиров глядели исподлобья, а у крикнувшего голова была замотана тряпкой со следами засохшей крови.

— Сколько у вас пороха и зарядов? — спросил Корф.

Ответили смешком.

— Где капитан? — вскипел Корф.

— Убит.

— Кто за старшего?

— Я, — ответил человек с перевязанной головой.

— Отвечайте вашему полковнику!

— Зарядов на три-четыре выстрела. Только не о том, полковник, спрашиваете. Вы спросите, сколько у меня людей.

— Сколько у вас людей?

— Здоровых не более десяти. Остальные с ранениями.

Когда покинули строптивцев, Корф с досадой выговорил Обуховичу:

— Вы же видите?! Где, где давно обещанное вами ополчение из горожан? Башни тогда крепость, когда в них люди!

Обход получился долгим и горьким. Из тридцати восьми башен четыре были разрушены. Народ на восстановление добровольно не шел, сгоняли силой. Одного из понукальщиков казаки убили. Пороха на два-три дня осады. Но, главное, прознав о переговорах, многие защитники ушли со стен.

— И все-таки надо бы еще выждать, — сказал Обухович. — Какое-то время мы протянем, затеять бы новые переговоры. Ведь сентябрь. Пойдут дожди. Дороги раскиснут. Вот тогда уже бунты начнутся у русских.

— Если вы игрою пустословия добудете мне две недели, — сказал Корф, — я обещаю вам выстоять в боях не менее десяти дней.

Они подъехали к центру города и увидели толпу, окружившую дом Обуховича.

Все смотрели вверх.

Несколько смельчаков, забравшись на крышу, вырвали из гнезда воеводскую хоругвь и кинули толпе под ноги. Люди с яростной радостью топтали полотнище и всей массой, взбадриваемые предводителями, побежали к Малаховским воротам. Не менее трети толпы составляла гарнизонная пехота.

— Вот и заботам нашим конец! — сказал Корф.

Ворота распахнулись. Смоляне двинулись на поклон московскому царю.

То была, может, самая счастливая пора Алексеева царствия.

Окруженный полками, сошел великий царь с Девичьей горы и стал против Малаховских ворот.

В доспехах, под знаменем, на зеленом холме — царь был сама радость и величие. И шли к тому холму польские хоругви, клали у подножия знамена и бунчуки, а хорунжие, поручники, капитаны и ротмистры всходили на холм и кланялись.

Одна печаль была в тот день у Алексея Михайловича: гарнизон Смоленска был мал и поклонение кончилось уж очень скоро.