Читаем Никита Никуда полностью

В фойе мы надолго не задержались, но я успел оценить: ободранные стены, голые электролампочки; пара скрипящих счетчиков; доска объявлений с пятнами засохшего клея и обрывками бумаги; уголок для поздравлений с пустой рамочкой. Какая-то синяя ломаная линия, вероятно, график былых достижений, занимала половину стены.

Мы вошли в дверь с табличкой 'Директор'. Секретарша в столь поздний час, конечно, отсутствовала, да и директору пора бы отойти ко сну. Руководители птицефабрик с петухами встают.

Человек, встретивший нас в кабинете вполне соответствовал моему представлению о сельхозпроизводителях. Мятый костюм, произвольно подобранный галстук, широкое мясистое лицо. Возраст его трудно было определить: есть такие люди, что надолго задерживаются в одной поре, как правило - между 35-ю и 50-ю. Фигура внушительная: рост, вес. Довольно упитан. Хозяйственник. Цельная натура, словно из романов соцреализма. Глаза красные: то ли от алкоголя, то ли от недосыпания. Глаза - зеркало души и телесных недугов.

Вдоль стены стояла пара шкафов с бумажно-картонным хламом. В углу - пальма в кадке с увлажненной землей. В противоположном - металлический стояк с крючьями, на одном из которых висело короткое ворсистое полупальто. Обстоятельно обставленный кабинет.

Эти глаза, это пальто с длинным ворсом, сойдись они ближе, одному субъекту принадлежа, сообщили б ему сходство с мордатой крысой. Но пока пальто находилось на вешалке, эта особенность облика сельхоздиректора не бросалась в глаза.

- Проходите, пожалуйста. Садитесь. - Я медлил. - Сядь! - Я сел. - Я - Кесарь, князь этих козлов, - сказал он, не подавая руки. - Жимов, Толчков, - представил он своих подподручных, хотя они вряд ли того стоили. - Я думаю, вы уже догадались, кто мы.

Да, я понял, что не в хорошие руки попал, а теперь знал, в чьи.

- Вы не смотрите, что у них простые открытые лица - как из кинохроники советских времен. Это, так сказать, фас этого офиса. Изнанка может быть совершенно иной. Вы догадываетесь, зачем вы здесь? И зачем вы вообще есть, знаете? Какова ваша функция в этой фабуле под названием 'Жизнь'?

- Нет, - сказал я, хотя о первом, конечно же, догадался, как только увидел 'фолькс'. - И вообще, я домой хочу. У меня планы на вечер. И я не хочу, чтобы кто-то другой транжирил мое время, кроме меня.

- Что ж, приветствую вас в этих владениях. Выглядите свежо, - сказал он, не обращая внимания на мой протест. Одновременно он сделал знак грубияну, и тот, подойдя, вывалил на стол содержимое моих карманов. Бросил на свободное кресло пиджак. - Так, личные вещи, - сказал главарь, рассматривая их с любопытством. - Пиджак, кинжал... Часы: время московское. Пистолет: видите? В стол кладу. Заберете, когда будете уходить. Документы-менты-менты... А он и впрямь мент. У нас тоже милиция работает допоздна. Награды... Нагрудный знак ОВД. Орел Внутренних Дел. С набалдашником на башке. Что у него под шляпой?

- Родовая травма, должно быть, - сказал вежливый, сдергивая с меня шляпу.

Грубиян ухмыльнулся:

- Эта прическа только идиотам идет. И шишак на своем месте.

- Ничего, - сказал директор. - Герой нашего времени должен выглядеть именно так. Не сочти за сочувствие, но шишак у тебя...

Я провел ладонью по голове, строго постриженной. Промолчал.

- Так. В каком звании ушел из дому? - продолжал он, листая мой документ. - Подполковник, разрази меня гром. Поздно ты взвалил на себя это звание. Откуда выходец? Аж с Дона, разбери меня смех. И что же делает легконогий легавый, этот гастролер и гастарбайтер в наших краях? В такой дыре, в такой тынде? Да простят меня тындяки, а в особенности тындячки. - Он с полминуты смотрел на меня пристально. Я молчал. - Ждали его с Тамбова, а он с Ростова явился. Хотя подозреваю, что и эта Дыра-на-Дону Тамбова не лучше. Из варяг в греки, из греков в герои, а из героев в бессмертные?

- Вы не из ростовских потрошителей, нет? - спросил вежливый Жимов. - А то у нас курей потрошить некому.

- Может, он вовсе и не из Ростова, а из цельного куска дерьма, - предположил Толчков, выказывая ко мне отвращение, как у кошек при виде собак.

- Веселые у вас висельники, - сказал я.

- Таковы мои добры молодцы. Им у нас испокон исполать. Есть еще кобель, Лорд. Я его Лоркой зову за склонность к поэзии и педерастии. Хотя и лорды бывают, да... Так почему не полковник? Пора, Геннадий... э-э... что? Романистович? Так папа твой - Романист?

Я смутился. Имя имело место. Порадели родители. Наградили отчеством. Я почему-то комплексовал от такого отчества и хотел, было, объяснить, и уже сбивчиво начал - что, мол, дед хотел папу Романом назвать, да в регистрации что-то напутали, вписали в метрику - Романист, и он тогда подумал - пусть. Тем более, что он арестован к этому времени уже был как враг трудового народа, некстати раскраснелся я. Хотя свою дочь, что еще прежде папы моего родилась, он вполне осознанно Новеллой назвал.