Оператор, прильнувший к своей камере, звукооператор за пультом, осветитель с недоеденным бутербродом во рту и режиссер, восседающий на полотняном раскладном стульчике – все словно окаменели, загипнотизированные волнами мертвенной, потусторонней энергии, зримо разливающейся в студии. Если перед началом съемки Христофора беспокоило, что режиссер не услышит ни одного слова «полиноид», то ближе к концу он стал беспокоиться, что в ролике вообще не будет ни одного членораздельного слова. Звуки, издаваемые Ольгой, можно было сравнить с чем угодно – с воем ветра, шорохом листвы, гулом отдаленной лавины – но только не с человеческой речью. Еще большее впечатление производили ее глаза. На экране монитора Христофор мог видеть этот взгляд – направленный в упор на камеру и предназначенный каждому из возможных зрителей _персонально_. Наваждение все усиливалось, становясь нестерпимым. У прожекторных стоек предательски подгибались ноги. Тонкий провод, идущий от микрофона, дымился, как бикфордов шнур. Оператор, обняв камеру, что-то тихо ей нашептывал. Христофору послышалось нечто вроде «...спаси и помилуй...»

И вдруг все кончилось. Ольга выкрикнула последнее заклинание и замолчала. Ее длинные ресницы опустились, перекрыв поток льющегося из глаз дурмана. Некоторое время в павильоне стояла тишина.

– Ой! – всхлипнул режиссер. – То есть, стоп!

Оператор зашевелился, оторвался от камеры и без голоса прохрипел:

– Камера – стоп.

Снова повисла ватная неловкая тишина. Бочарик, стараясь не смотреть на Ольгу, тяжело поднялся со своего стульчика и направился к Христофору. Гонзо понял, что пришла пора давать пояснения. Он откашлялся, шагнул навстречу режиссеру, но тот не дал ему сказать, лишь коротко бросил, кивнув на дверь:

– Пойдем, выйдем.

Шагая по коридору за упорно молчащим Бочариком, Христофор лихорадочно подбирал в уме аргументы в пользу отснятого материала. Это было не просто. У него самого еще дрожали колени после ольгиного сеанса колдовства, а как чувствует себя Бочаров, он мог только догадываться. Режиссер вел себя странно. Он привел Гонзо в буфет, усадил за столик, отошел к стойке и вернулся с бутылкой армянского коньяка.

– До смерти вдруг захотелось откупорить бутылочку... – сказал он.

Коньяк полился в стаканы. Поставив наполовину опорожненную бутылку на стол, Бочарик взял стакан и задумался.

– Для чего мы живем? – спросил он, глядя в пространство. – Бьемся, упираемся, деньги зарабатываем... Жизнь-то проходит!

Он, заранее морщась, поднес стакан ко рту и медленно вытянул из него всю жидкость.

– Я вот думаю, – продолжал он сдавленным голосом, торопливо закуривая. – Черт его знает, может быть в самом деле купить себе этот полиноид?

Глава 21

С утра в субботу в гостиничном номере, где жили охотники за ифритами, царило веселое оживление, какое бывает лишь перед праздничной демонстрацией или перед решающим сражением. В самом деле, момент наступал решительный. Все было готово для последнего удара по ифритам. Ролик с заклинаниями изготовлен и вставлен в рекламный блок передачи «Д. С. П. – студия» или, как говорят рекламисты, «размещен на престижном канале, в рейтинговой передаче, в прайм-тайм». Изготовление и размещение ролика оплатил щедрый боярин Кучко (считавший этот ролик своим), за которым стояли еще более щедрые новые друзья боярина (считавшие своим Кучку). Осталось дождаться того часа, когда ролик будет показан. В этот вечерний час все участники конкурса, проведенного в «Д. С. П. – студии» будут смотреть по телевизору запись передачи, стараясь увидеть самих себя, и мечтая, чтобы увидели знакомые. Особенно внимательны будут те, кто выиграл в конкурсе и получил в награду коньяк – то есть все теперешние ифриты. Тут-то им и придется выслушать несколько заклинаний, замаскированных под рекламный ролик! Для ифритов, которые по зову рекламы должны слететься именно сюда, в гостиничный номер, Ольга приготовила новые, тщательно заговоренные сосуды (очень уютные, как сказал Христофор, заглянув в горлышко каждого сосуда). Кажется, решительно все было предусмотрено, но тут возникла новая проблема. До вечернего эфира «Д. С. П. – студии» оставалась еще масса времени, и друзья просто не знали, чем занять себя в четырех стенах своего номера. Граф, по обыкновению, ныл, что он голоден, и тихо переругивался с Ольгой по поводу своего чрезмерно длительного отсутствия на службе, при дворе герцога Нью-йоркского, да еще и вместе с казенным межмирником. Гонзо томился, слушая эту перепалку. У него был к Ольге куда более серьезный разговор. До сих пор он никак не решался его начать, а вот теперь, как ему казалось, испытывал прилив решимости. Но вести такой разговор нужно было в более спокойной обстановке и уж никак не при графе. Христофор молча грыз ногти, злился на Джека Милдема и смотрел в окно. Издерганные в дни погонь и опасных приключений, нервы охотников за ифритами начинали сдавать именно сейчас, когда требовалось пережить лишь несколько часов вынужденного бездействия.