Читаем Неумерший полностью

– А теперь, вот что я для тебя приготовила. Взгляни сюда, Белловез. Это начало твоего похода.

Сначала я не понял, что она показывает мне. А затем моё внимание привлекли отблески солнца в воде. И вдруг небо, отражённое в водном зеркале, стало пасмурным, потухшим, затянулось тучами. Изображение на поверхности пруда стало меняться, растянулось вопреки течению, создавая размытую картину.

Пока приятная освежающая прохлада растекалась по телу, я разглядывал удивительные образы. На волнах колыхалась картина сельской местности, дрожащая, подобно зною, зыбящемуся на обочинах иссушенных дорог.

Это была осенняя пора. Я созерцал её сверху, будто взгромоздился на ветви высокого дерева или взобрался на вершину холма. Наделы земли, вспаханные в преддверии зимы, тянулись в долине реки ровными бурыми бороздами. На лугах крестьяне со сгорбленными спинами махали серпами и косами, завершая сенокос. Пожелтевшая и порыжевшая листва подрагивала в рощах, продуваемых резкими порывами ветра. В дорожных ухабах серебрились большие лужи.

По этой дороге, укутанные в плащи, скакали три всадника. Я с любопытством рассматривал путников, появившихся из чащи в неясной дали. Они выглядели унылыми, и кони их шли устало. Два странника держали в руках копья, третий же был безоружным, но его пёстрый плащ указывал на то, что он был важной персоной. Этих двоих я узнал. Одним из воинов был Сумариос, сердитый, но не теряющий самообладания, выглядел более утомлённым, чем обычно. Чуть подольше я задержал взгляд на страннике в сияющих одеждах. И лишь чехол его лиры помог мне прозреть: это мог быть только Альбиос, несмотря даже на то, что он так заметно поседел. Третьего всадника я не узнавал. Он был вооружён как воин, но мне показалось странным, что он выглядел таким юным, с развевавшимися на ветру волосами. Эти детские пряди не сочеталась с копьём и мечом. Его манера держаться в седле смутно напоминала мне кого-то.

И вдруг я понял. Он был похож на брата, но это был не Сеговез.

– Уже давно ты сбился с пути, но теперь я указала тебе дорогу – сказала Эппия, глядя на мираж. – Сейчас ты переступишь порог. Отныне, что бы ни происходило в твоей жизни доброго или худого, о тебе будут слагать легенды.

И вот холодным вечером кантлоса[84] я поднимался по долине Авары в сопровождении Альбиоса и Сумариоса. Ранним утром мы миновали слияние рек и отклонились от русла Кароса, вдоль которого следовали на протяжении нескольких последних дней. Эту реку мы покинули с сожалением, по крайней мере, мы с Сумариосом. Она берёт своё начало в землях Нериомагоса, и пять дней спустя дорога привела бы нас домой. Но не появиться в Аварском броде было бы неблагоразумным поступком, граничащим с предательством. Поэтому мы оставили позади родные берега и поскакали к имению Верховного короля.

Был канун празднования трёх ночей Самониоса. В этот промежуток, между истёкшим и новым годом, во время весёлых гуляний мёртвые возвращаются на землю. Несмотря на то что пришествие умерших меня всерьёз беспокоило, пиршество пришлось бы как нельзя кстати, чтобы оправиться от тягот дорог. По крайней мере, мы напились бы, наелись бы до отвала и дали бы отдых нашим усталым телам после опасного пути трёх лун, который увлёк нас так далеко, за пределы людской земли, на край Света.

Покидая Карос тем утром, товарищи сообщили мне, что конец путешествия близок, и, если кони пойдут резво, мы прискачем в Аварский брод с приходом ночи. Тем не менее я не заметил на их лицах ни радости, ни облегчения. Сумариос не скрывал своего мрачного расположения духа, а Альбиос несмело улыбался, будто опасаясь того, что готовило мне прибытие. Чтобы придать мне уверенности, каждый из них твердил, что Верховный король всегда окружён толпой людей и вряд ли примет меня в скором времени. Я не хотел спорить, но был уверен, что они не правы. Даже если дядя отнёсся бы ко мне с равнодушием и презрением, то, что я вёз ему с острова Старух, несомненно, только ускорит ход событий. Я знал, что очень скоро встречу короля и моя судьба будет решена.