Читаем Неуёмная (СИ) полностью

…и распахнулся в полуметре, вываливая наружу стаю в десяток самых обычных, серых волков — разве что, очень голодных. И от падения о землю, от всего этого гомона вокруг, они стали ещё злее, поэтому первое же увиденное перед собой существо стало для них врагом.

— Пёсы! — Успел выкрикнуть парнишка. И хоть не знал наверняка, что они собираются с ним сделать — при виде этих оскаленных пастей и искажённых злобой глаз, он прикрыл лицо руками…

И не зря — животные бросились на него в прыжке, вцепились в его ноги и руки зубами, сквозь тонкую тюремную робу до крови вспороли когтями кожу на его животе. Но Никифий, хоть и завыл от боли, устоял на ногах. И пусть он не знал, что происходит, не знал, что они хотят его убить — ему было больно. И хотелось, чтобы болеть перестало. И без злости на этих животных — он, прямо с висящим на ноге волком, пнул коленом того, что вцепился ему в локоть, и ухватил его за шкирку, чтобы…

Сначала он хотел его просто отбросить — но когда они продолжили наседать на него, будто бы желали ему чего-то плохого, он широкой дугой взмахнул скулящим зверем вокруг себя, отгоняя тех, что стояли рядом, а кулаком начал нещадно бить по носам тех двоих, которые непосредственно висели на нём, вцепившись в колено и бедро. И будет честно сказать, что Никифий, несмотря на утончённую комплекцию — был действительно силён, и каждый удар сопровождался хорошим, сочным хрустом и визгом, а мотыляемый за шкуру волчара хоть и не выступал в цирке, но отлично раскидывал своих собратьев по сторонам. Так что парень смог перетерпеть первую атаку волков, оставшись стоять на ногах. И в промежутке, пока растерянные внезапным отпором животные собирались с духом для следующего раунда, он коротко взвыл от боли, с силой сжав себя за плечи… И только сейчас осознал, что всё ещё держит то поломанное животное, которое он использовал вместо оружия, в руках.

Никифий отбросил его — упавшего наземь едва дёргающимся мешком костей — и попятился задом. До тех пор, пока не наткнулся спиной на стойку с оружием.

Оружие? Оружие — это плохо. Никифия ругали, когда он с ним играл. Когда мальчики на улице тыкали в него палками и деревянными мечами, кидались камешками, а он отбирал их игрушки и начинал тыкать в ответ. Мама говорила, что он бил слишком сильно. И что он уже слишком взрослый, чтобы играть с детьми. И что он не должен ходить по городу сам. Пусть его хотя бы хозяйка сопровождает…

***

— У-уууу! В… в-выле… вылезай!..

Ехидна превратилась в дрожащий комок, с какими усилиями она пыталась вытолкнуть его из себя!.. Но это был жеребёнок. Настоящий, возможно лишь самую малость недоношенный жеребёнок, и лез он наружу из какой-то неполноценной хоббитши. Ей бы нужна была помощь… Чтобы кто-то раздвинул её слишком тугой выход из матки руками и вытащил её потомство на свет! Или хотя бы трахнул её, разбив её дырку… Ладно, она бы согласилась и на то, если бы кто-то в этот момент на неё подрочил. Хотя, это бы вряд ли ей как-то помогло. Но было бы немножко приятно… Но помощи рядом всё равно не было, и ей приходилось рассчитывать лишь на свои собственные усилия.

— П… поза!.. Позалуста!.. — Опять заскулила она, делая ещё одну попытку протолкнуть огромное животное из своей матки… с трудом и обычного младенца рожающей. Но если она не постарается и тело её выбьется из сил до того, как воспроизведёт потомство на свет — оно будет обречено… А этого она не хотела, и потому…

Потому!..

Она "перевернулась" на живот — если так вообще можно было назвать это движение. Она в самом прямом смысле легла на него сверху, потому что он был значительно больше её самой. И теперь давила на себя не только руками и мышцами внутренних органов — но и всей своей, пусть и не особо большой, массой. И только так, с тупой, тянущей болью и каким-то глубинным телесным хрустом, наружу, из её до красна болезненно растянутой киски, показалась… нет, ещё не морда жеребёнка — её матка. Но внутри неё, этой слишком широкой, полураскрывшейся трубки, было видно что-то инородное, покрытое мокрой чёрной шёрсткой. И только бы если у неё хватило сил продолжить эту схватку — она бы, возможно, и смогла его из себя выдавить. К сожалению же — нет, и она, закатывая глаза, опять обмякла… Прямо-таки лёжа на своём животе… И голова жеребёнка, заставившая матку раскрыться, заползла обратно, оставляя снаружи лишь вывернутую и изрядно растянутую трубку её внутреннего органа.

Грязное её тело испытывало от этого всего слишком много удовольствия…

***

Никифий отбросил в сторону перемазанный кровью и волчьими мозгами шестопёр в сторону. И пал на колени: он не хотел их убивать. Он даже взял в руки какую-то дубину, а не настоящий меч или топор, но когда он бил слишком слабо — волки продолжали его кусать, а когда бил сильнее — то они хрустели и ломались. Их головы трескались, наружу вылезали раздробленные кости. Они визжали. А он продолжал бить, потому что хотел жить.