Читаем Нэцах полностью

Иван Беззуб-младший начиная лет с тринадцати маялся не пойми от чего. Он сам не понимал причину этой грызущей тоски. Он никак не мог определиться: чего же ему хочется? Какой он? Как будто в нем жили как в коммунальной квартире совсем разные люди. А так и было. Все его и детство, и отрочество у него менялись ориентиры и герои. Сначала мама и бабушка Ира, бабушка, конечно больше. Потом Хабаровск и строгий, но справедливый Сансаныч и крученная веселая Ксеня, потом мама, но уже совсем другая, любящая слепо и безотказно и как-то бестолково, по-детски, без ориентиров и напутствий, и рядом с ней внезапно суровый совершенно другой, не местный Осип. Медленный, молчаливый, но невероятно авторитетный. Ванька метался — на кого же быть похожим, к кому прислониться, и самое обидное, что этот паскудный папаша, вынырнувший из небытия, был ему ближе всего по духу, удали и замашкам. Хотя… кто знает, был ли Вайнштейн его отцом? Ваньку как магнитом тянуло ко всему криминальному, не бандитскому, а скорее, просто к воровскому шику и козырным замашкам. Но как и тогда, в тринадцать, за этими понтами и формой не было ни навыков выживания на улице, ни уверенности.

Январским утром, досдав последний экзамен зимней сессии, Ваня по дороге в экипаж увидел ее, Валечку, первую красавицу Слободки. И конечно, увязался следом, решив познакомиться, и конечно, она согласилась вечером встретиться, потому что курсант высшей мореходки это без пяти минут капитан-китобоец и лучшая партия в Одессе. Юная Валечка не отличалась добрым сердцем или дальновидностью, потому что появление пришлого вечером на Слободке, да еще и на танцах, было чревато длительным отпуском в травматологии местной же городской больнички.

Со своими закрытыми одноэтажными двориками-крепостями с подземными ходами и колодцами Слободка была похлеще Молдаванки. Тут чужим было неповадно гулять и среди бела дня, не то что ночью. А уж крутить с местными девками могли только совершенно отчаянные идиоты.

Но Ваня пришел. Курсант в форме вызвал восторг и зависть всех барышень и такой же неподдельный интерес у слободских. Ему почти сразу намекнули на «выйти-поговорить». Ванька нагло огрызнулся, что ему с ними разговаривать нечего и если они хотят общения, пусть ждут окончания танцев.

Ему дадут провести Валентину почти до двора, а потом окружат:

— Тебе что, слободских пацанов мало? На форму позарилась?

Ванька крикнет Вале: «Беги!», врубит в челюсть самому борзому и рванет с криком: «Сявки слободские!», уводя от девушки возбужденную стаю. Бегал Ванька отлично, а вот слободских полутемных переулков не знал. Его догонят. Ванька, правда, успеет выхватить главное курсантское оружие — ремень, который носили не в петлях, а просто поверх брюк. Пряжка отскакивала одним движением, край наматывался на ладонь и получался вполне годный для уличного махача кистень с бляхой на конце. Но воспользоваться им он успел всего разок. Не было деда Беззуба с его казацкими навыками, никто из мужчин в его детстве так и не обучил никаким хитростям уличной драки. И когда с разбитыми в лоскуты губами и поплывшим глазом он увидел в руке одного из слободских финку — испугался. Настолько, что рванул вперед на обидчика. И сбил с ног, оба покатились кубарем, пыхтя и пинаясь. Вдруг слободской пискнул и затих — его собственный нож торчал из правого бока.

— Замочили! — заорал кто-то из местных, и Ванька рванул. За ним не бежали.

Он домчится до двора и на адреналине перемахнет через ворота и затарабанит в дверь.

Борька подскочит, достанет трофейный вальтер из-под подушки и крикнет: — Кто?

— Папа, спаси…

Борька метнется к дверям, увидит окровавленного Ваньку.

— Я человека убил, — выдохнет тот.

— Сам живой? — моментально включился Вайнштейн. — Кто видел?

— Много…

— Хватит скулить! — рявкнул. — Чем убил?

— Финкой, его финкой…

— Значит, защищался… Баба?

— Да.

— Знаешь ее? Она тебя?

— Да, Валя Глущак…

Борька покачал головой: — Ну ты и адиёт! Нашел к кому пристать! Здесь сиди. Никому не открывай!

Вайнштейн накинет пальто и кепку и вынырнет в зимнюю ночь. Придет с рассветом. Толкнет спящего Ваньку:

— Вставай, а то в экипаж опоздаешь. Тебе еще губы шить, я с лепилой договорился, по-тихому примет. И переоденься, — бросит свои штаны и куртку.

Он заведет Ваньку в больницу со стороны морга, а потом доведет до экипажа и строго-настрого запретит соваться на Слободку.

— Спасибо, — пробубнит не поднимающий головы Ваня.

— На здоровье, — бросит Борис. — Не ссы, живой тот отморозок, пальто спасло. Ты фартовый — в карман накладной попал, через три слоя финка до печени не дошла. И не смей никому говорить. Ни слова — шел-упал. Нигде не был. В больницу пошел зашивать. И к телке этой не смей соваться. Понял?

Ванька только молча часто кивал.

Вайнштейн развернется и на крейсерской скорости рванет обратно на Слободку. Ему надо было первым добраться до этой дуры и ее родителей.

Следователь, приехавший в больницу, на проникающее ножевое средней тяжести — обычные слободские разборки — устало огрызнется: