Читаем Нэцах полностью

— Ну как же не удивлена? Тетя Дуся, санитарка, разве не сказала — я чуть со стула не упала! Но я всегда верила в твои способности. Отлично сохранился, кстати. Север?

— Восток. Дальний. Хабаровск.

Они не сводили глаз друг с друга. Борька — томно-изучающих, Женька — призывно-насмешливых.

— Надо же! А у нас Ксюха в Хабаровске была. Помнишь, наша младшая, ты мне с ней еще записки передавал. Не встречались?

— Нет. Я б ее даже не узнал, — почти не соврал Борька. — Да что я, ты как?

— Отлично — ты ж, я думаю, уже справки навел, раз на работу заглянул. А кстати, ты уже не боишься? Ну что тебя схватят?

— Да кому я нужен?

— Это правда, — внезапно согласилась Женя. — Надолго в Одессу?

— Надеюсь, что да. Ты так смотришь. Я с ума схожу. Как мальчишка. Как тогда. Помнишь?

Женька чуть наклонилась вперед через стол и, глядя Борьке в глаза, ответила: — Забыла.

— А я все эти годы тебя вспоминал, — Борис вместе со стулом подвинулся поближе и облокотился на стол.

Женька тоже сдвинулась вперед:

— Врешь, гадина, но как всегда складно и красиво.

— Отвечаю!..

— Боюсь представить, при каких обстоятельствах ты вспоминал, — ухмыльнулась Женька.

— Шейна, да ты что! Ты мне сердце разбила, или тоже забыла? И вообще столько лет прошло, столько пережито! Может, все-таки завершим начатое? Или новое устроим?

Женька наклонилась к нему так близко, что чуть не касалась губами его губ, и шепнула:

— А что, Боречка, Анька уже не дает? Или совсем разонравилась?

Боря отпрянул:

— Какая Анька? Ты чего?

— Так это ты забыл? Анька, мать твоего сына с типичным еврейским именем Иван, моя сестра. Рупь за сто, что ты у нее уже был. А теперь ко мне пришел? Потому что она с мужиком, а я одна? Так я объедки не подбираю, — Женька откинулась на стуле и опрокинула рюмку: — Твое здоровье!

— Шейна, ты что несешь? Это кто еще объедки?! Ты меня, фартового авторитета, на эту немчуру деревянную променяла и что выиграла? Что получила? Пенсию по утрате кормильца? Или сильно шикарную жизнь тебе твой Петя-Петушок устроил? Курица, тебе жизнь козырного туза подкинула на старости лет, но мозгов понять и оценить таки не хватило!

— Да… — Женька встала и вытерла уголки губ. — Правильно я тогда в шестнадцать выбрала. Раньше еще, бывало, сомневалась грешным делом, а теперь точно — нет. Иди, Боречка, откуда пришел. Какая любовь в твои-то годы, Тузик? Здоровье беречь надо, вон давление поднялось, жилочка на виске дергается. Ты сиди, сиди, коньяк пей, а то вдруг удар схватишь. А я пойду. Мне еще внучке сказку на ночь читать.

Женька шла не оглядываясь и ликуя. Вот это подфартило — и она смогла-таки сказать Борьке в лицо все, что хотела тогда, в сорок четвертом, когда узнала от Аньки.

Борька тупо смотрел на море и потягивал коньяк. Он не просто негодовал, он бушевал, он кипел от возмущения:

— Ах вы две старые хуны! Совсем оборзели! Берега попутали! Зубы обеим выбить последние за дерзость! И раком поставить. Чтоб знали!

Но Анька — сука какая! Мало того, что Женьке про них растрепала, так и еще и руки в бок ставит! Китобоя она себе завела — да там же смотреть не на что! Забыла, как в углу от страха скулила и у него в подполе пряталась! С чьих рук три года ела? Тварь неблагодарная!

Вопреки логике, Женька Вайнштейна ранила сильнее. Именно потому, что была права. Потому что он был с ее сестрой. Но чего ж сразу, как Анька, — не отказала, а пришла, покуражилась, станцевала на его самолюбии, а он — как последний лох повелся, обрадовался! Коньяком ее поил. Вот змея!

Борис допьет, рассчитается и пойдет гулять по Аркадии, до вечера добавляя на коньяк то пива, то разливного таировского вина. Он знал, что ищет, и специально зашел подальше и поглуше от гуляющих парочек. Когда к подвыпившему сидящему на парапете босому Борьке подвалили два тощих гопника с финкой, сявки поганые, а не гопники, он с нескрываемым наслаждением избил обоих, сломав носы и ребра, разбив в лоскуты все руки. Он с наслаждением слизнет с костяшек свою и чужую кровь и, наконец успокоившись, поедет спать.

Как фамилия?

Вайнштейн снимет домик на Слободке. Двор на двух соседей. Напротив доживает старуха. Та еще штучка. Как ему шепнули — она дольше сидела, чем ты живешь. Баба Нюра была запойной. А в короткие похмельные просветы драила двор, витиевато матерясь на окружающих, на погоду и на советскую власть. Борьку она приняла, сразу считав блатного. А его устраивали и слободские дебри, где и днем-то даже постовые пробегали рысцой, и близость кладбища, и выход прямо из подпола в катакомбу, по которой его провели до развилки и показали два выхода — ближний на кладбище и дальний аж на Пересыпи. А еще тут совсем неподалеку был «Экипаж» — общежитие мореходки, где учился уже на втором курсе Ванька Беззуб-младший.

Боря не просто осторожничал. Он откровенно боялся, что после такого фиаско с обеими сестрами контакта с сыном тоже не получится. А это страшнее и важнее всех баб, вместе взятых.

Боря «чисто случайно» столкнулся с Ванькой возле экипажа. И обомлел:

— Ваня? Ильинский?! Ты как тут? Не узнаешь?

— Дядя Витя? — искренне удивился Ванька. — А вы-то как в Одессе?