Читаем Нетелефонный разговор полностью

Что есть единица измерения писательской жизни? Вы скажете – жена. При какой жене Юрий Нагибин писал сценарий «Рахманинов»? Можно приблизительно ответить. А при какой тот же сценарий писал с ним Андрон Кончаловский, ответить значительно труднее. Так вот, решительно нет, не жена, а книга есть единица измерения жизни писателя. Притом не просто написанная, а изданная книга.

Вы принесли домой сигнальный экземпляр, а он пахнет типографской краской, сладчайшим запахом прогресса и лично вашего успеха, стихотворением Пушкина «Пророк», и домочадцы обступили вас и поздравляют, и книга бережно переходит из рук в руки, а тут уже и кто-то звонит по телефону – завидует.

Как, чьи и сколько издавать книг – решалось в Большом Союзе на Поварской. Сколько эшелонов бумаги отдать на эпопеи Георгия Мокеевича Маркова и сколько оставить на эпопеи Петра Проскурина? Это были игроки на главном корте, остальные играли на боковых, а такая мелочь, как я, вообще без сеток и в расчет не бралась. Но сколько-то бумаги было и в распоряжении издательства «Советский писатель», неподалеку от господствующих высот, с которых литература простреливалась удобно, как боевиками в чеченских горах.

Моя же очередная хилая рукопись годами пылилась в шкафу отдела русской советской поэзии, которыми – и шкафом, и отделом – заведовал Егор Александрович Исаев, поэт-лауреат, больше известный своей кипучестью и должностью, а не стихами.

Книжек за всю мою жизнь вышло у меня примерно 15-16: по восемь – стихотворения и отдельно – песни. Некоторые писатели расставляют свои пять-шесть книг, изданные десять-двадцать раз, обложкой, а не корешками анфас, и создается впечатление, что здесь живет автор большей части написанного человечеством за всю историю. Плохой фокус.

Мне таким не похвалиться – книжки мои в большинстве своем выглядят сиро, даже убого, как похороны по третьему разряду. Да и не найти мне их все в моем захламленном дому для того хотя бы, чтобы посчитать. Выходили они, особенно четыре книжки в «Советском писателе», трудно. Придешь к Егору Исаеву справиться, как дела, а он или мимо пробежит, сверкнув красными глазами (плохо «просыхая», плохо высыпался), не заметит, а то буркнет на ходу:

– Все хорошо у тебя, старик, относимся к тебе архиположительно!

Тоже мне Ленин! Только что не картавит. Так рукопись второй моей московской книжки пролежала в шкафу 12 лет. А издай ее Исаев через год, может, я и песен бы с горя писать не стал? Так что – судьба?

Давненько как-то, уж сам не знаю как, оказался я в Переделкине в компании молодых талантов за бутылкой на чьей-то снимаемой территории – тогда бывшие студенты Литинститута старались не покидать этого благословенного места, все-таки под бессонными абажурами Леоновы, Катаевы и Федины и делали здесь собственно советскую литературу. Был за столом и Егор Исаев. Но больше других выступал и кипятился такой Максаев, видимо, детский поэт, которому дорогу перешли лично Маршак и лично Чуковский.

Он говорил примерно так:

– Эти жиды полностью захватили детскую литературу. Ты погляди – Агния Барто, Корней Чуковский!

– А Чуковский-то при чем?

– Да жид он, знаем мы. Подкидыш.

– Скажи еще Сергей Михалков.

– И до этого доберемся.

Я был тогда приезжим, вообще – никто, в драку не лез, но заметил: антисемиты, даже молодые, даже за пьяным столом, совсем не говорят, как все мужики, о женщинах – только о евреях!

Такой дух стоял и в редакции Егора Александровича Исаева в издательстве «Советский писатель». Я мог бы пойти и в другое издательство – например, в «Молодую гвардию», но знал: там еще больше «спасали Россию» и самого Егора могли посчитать за еврея.

А потом, с перестройкой, как-то поубавилось этого духа, и меня пригласил на беседу сам главный редактор «Советского писателя» Массалитин, человек интеллигентный. Говорил о своем ко мне расположении, велел секретарше чай с печеньем и карамельками накрыть, мило поговорили. Вскорости его сняли. Не хищник!

А Егор Александрович, уж ему лет 15 как на пенсию пора, гляжу, в другом издательстве трудится. Есть, есть у нас незаменимые люди!

Была у меня все же в «Совписе» одна книжка стихотворений, «Мемуары» называется, которую не стыдно и кому подарить. Сделал ее сам главный художник издательства Володя Медведев. Приятные гравюры, хорошая бумага. Наверное, еврей. Почему я так думаю? А он женат на литовке, а может быть, и на эстонке. Подозрительно, верно?

И вот совсем уж недавно, к юбилею, двумя изданиями вышла у меня как бы итоговая книга стихотворений «Жизнь» – оба издания пристойные: и ту, Издательского Дома Русанова, можно на полке обложкой к гостям поворачивать, а уж другая… Другую в Риге выпустили, как подарок клиентам своего «Parex» – банка. И мне часть тиража презентовали. Эта штучка и вовсе с золотым обрезом, как старинные книги, и вычитана хорошо – ни ошибочки. А золотой обрез даже и не в Латвии делали (там не могут!), а сшитую уже книжку в Швецию посылали. Спасибо Вам огромное, Нина Георгиевна Кондратьева! Целую тебя в щечку, Ниночка!